К 700-летию Данте - Йоргос Сеферис

В прошлом году по иному поводу я решил рассмотреть упоминания Данте об античном мире. Их много, и они заслуживают отдельного исследования. Теперь же мне хотелось бы упомянуть только три, которые произвели на меня самое сильное впечатление.

Первое связано с Одиссеем. Не с тем, который отправляется от Кирки вопрошать мертвых, о чем мы читали у Гомера, а с тем, который отправляется от Кирки и окончательно исчезает в море далеко за Столбами Геракла и экватором. Такой конец Одиссей – чистое изобретение Данте. Гомера он знал только фрагментарно, однако в начале «Ада», в лимбе, где Данте поместил Гомера как идолопоклонника, он называет его poeta sovrano «владетельным поэтом» («Ад», 4, 48) или, как говорит Вергилий,

siam con quel Greco

che le Muse lattar più ch’altri mai,

nel primo cinghio del carcere cieco

… там, где грек, вспоенный

Каменами щедрее остальных:

То – первый круг тюрьмы неозаренной [18].

(«Чистилище, 22, 101–103)

Данте не знал нашего древнего языка. Из Гомера ему было известно то, что сообщала известная в его годы латинская литература, напр., Овидий, Цицерон, Сенека. Что же касается Одиссея, то, согласно латинской традиции, он был хитроумным творцом разрушения Трои, матери Рима, человеком Троянского коня. Поэтому его вместе с Диомедом жжет пламя в глубине ада, в восьмом рву восьмого круга, где мы видели коварных советников. Вергилий объясняет ему:

e dentro da la lor fiamma si geme

l’agguato del caval che fé la porta

onde uscì de’ Romani il gentil seme…

Казнятся этим стонущим огнем

И ввод коня, разверзший стены града,

Откуда римлян вышел славный дом…

(«Ад», 26, 58–60)

Итак, Данте не чувствует особого благорасположения к Одиссею. Однако примечательно здесь следующее. За исключением слабых и боязливых, «кто от великой доли Отрекся в малодушии своем» «che fece per viltade il gran rifiuto» («Ад», 3, 60), а также исключить, как я полагаю, льстецов («Ад», 18, 100-136), Данте не подвергает уничижению представляемые им души: создания Божья он может послать на вечную кару, но не унижает их.

Представленная Данте традиционная личность Одиссея не должна была особенно органично связана с ним. Это было имя и самое большее создание его фантазии, извлеченное из отдаленной и тусклой литературы. Но личность Одиссея, созданная им самим, должна была быть создана из множества трудно различимых для нас событий его жизни. Данте желает расспросить двух героев Троянской войны. Вергилий, который обычно говорит с древними вместо Флорентийца, препятствует ему:

«Спрошу их я; то, что тебя тревожит,

И сам я понял; а на твой вопрос

Они, как греки, промолчат, быть может»

(«Ад», 26, 73).

Ему отвечает голос, который неизвестно кому принадлежит – человеку или огню:

С протяжным ропотом огонь старинный

Качнул свой больший рог; так иногда

Томится на ветру костер пустынный,

Туда клоня вершину и сюда,

Как если б это был язык вещавший,

Он издал голос и сказал: «Когда

Расстался я с Цирцеей…

Lo maggior corno de la fiamma antica

cominciò a crollarsi mormorando,

pur come quella cui vento affatica;

indi la cima qua e là menando,

come fosse la lingua che parlasse,

gittò voce di fuori e disse: “Quando

mi diparti’ da Circe…

(«Ад», 26, 86–91)

Это Одиссей. Он продолжает: «Ни сын, ни отец, ни Пенелопа не смогли угасить сжигавшую меня страсть «изведать мир» «del mondo esperto» («Ад», 26, 98) человеческое зло и добродетель. Такая страсть была, замечу я, и в душе у Данте. Далее в «Аде», когда Магомет спрашивает его, кто он, Вергилий отвечает: «Он еще не мертвый, я, мертвый, веду его по Аду «чтобы сообщить ему совершенный опыт» «per dar lui esperienza piena» («Ад», 28, 48). Эти слова показывают, как я полагаю, слова «del mondo esperto» употребляются не только как легкое подражание латинского текста.

Как бы то ни было, Одиссей на одном корабле и с несколькими верными товарищами выходит в океан. Пожилой и уставший, он воодушевляет своих пожилых и уставших товарищей. Здесь я не могу устоять перед искушением привести тридцать стихов, которые завершают рассказ Одиссея и 26 песнь «Ада».

«O frati», dissi, “che per cento milia

perigli siete giunti a l’occidente,

a questa tanto picciola vigilia

d’i nostri sensi ch’è del rimanente

non vogliate negar l’esperïenza,

di retro al sol, del mondo sanza gente.

Considerate la vostra semenza:

fatti non foste a viver come bruti,

ma per seguir virtute e canoscenza».

Li miei compagni fec’io sì aguti,

con questa orazion picciola, al cammino,

che a pena poscia li avrei ritenuti;

e volta nostra poppa nel mattino,

de’ remi facemmo ali al folle volo,

sempre acquistando dal lato mancino.

Tutte le stelle già de l’altro polo

vedea la notte, e ’l nostro tanto basso,

che non surgëa fuor del marin suolo.

Cinque volte racceso e tante casso

lo lume era di sotto da la luna,

poi che ‘ntrati eravam ne l’alto passo,

quando n’apparve una montagna, bruna

per la distanza, e parvemi alta tanto

quanto veduta non avëa alcuna.

Noi ci allegrammo, e tosto tornò in pianto;

ché de la nova terra un turbo nacque

e percosse del legno il primo canto.

Tre volte il fé girar con tutte l’acque;

a la quarta levar la poppa in suso

e la prora ire in giù, com’altrui piacque,

infin che ’l mar fu sovra noi richiuso”.

«О братья, – так сказал я, – на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы