К 700-летию Данте - Йоргос Сеферис

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены».

Товарищей так живо укололи

Мои слова и ринули вперед,

Что я и сам бы не сдержал их воли.

Кормой к рассвету, свой шальной полет

На крыльях весел судно устремило,

Все время влево уклоняя ход.

Уже в ночи я видел все светила

Другого остья, и морская грудь

Склонившееся наше заслонила.

Пять раз успел внизу луны блеснуть

И столько ж раз погаснуть свет заемный,

С тех пор как мы пустились в дерзкий путь,

Когда гора, далекой грудой темной,

Открылась нам; от века своего

Я не видал еще такой огромной.

Сменилось плачем наше торжество:

От новых стран поднялся вихрь, с налета

Ударил в судно, повернул его

Три раза в быстрине водоворота;

Корма взметнулась на четвертый раз,

Нос канул книзу, как назначил Кто-то,

И море, хлынув, поглотило нас».

(«Ад», 26, 112–142)

Данте не упоминает о высокой горе урагана. Комментаторы говорят, что это – ничто иное, как гора Чистилища, которая, как известно из географии «Комедии» находится в предгорьях Иерусалима[19]. Эта цитата – сама пространная из приводимых мной, но она представляет, по крайней мере, образец дантовского текста. Она показывает структуру и использование слов, их функцию. А также в спокойных тонах сочувствие (συναίσθηση) Данте человеку, которым является речь Одиссея к его товарищам. Это сочувствие перед твердью небесной, как стихи о другом полюсе или замечательные слова: «свет прошел под луной lo lume era di sotto da la luna». Даже сам спокойный тон поучителен. Однако самая потрясающая для меня картина – это изображение недоступной для Одиссея горы Чистилища и потопление корабля, «как было угодно Кому-то», то есть Богу. Последний стих оставил мне самый глубокий, неизгладимый шрам от окончательного исчезновения античного мира: «infin che ’l mar fu sovra noi richiuso» «… море замкнулось над нами».

Второе место у Данте, которое я хочу отметить – это молитва к Аполлону. Данте прошел испытание Ада, поднялся на гору Чистилища и теперь находится у порога Божья, в состоянии благословенных. Он чувствует, что выразить эти события нелегко, знает, что предстоит сказать нечто непостижимое, чего не говорил никто до него. В этом от четко признается в начале последней кантики:

L’acqua ch’io prendo già mai non si corse;

Minerva spira, e conducemi Appollo,

e nove Muse mi dimostran l’Orse…

Здесь не бывал никто по эту пору:

Минерва веет, правит Аполлон,

Медведиц – Музы указуют взору…

(«Рай», 2, 7–9).

O voi che siete in piccioletta barca…

tornate a riveder li vostri liti:

… ché forse, perdendo me, rimarreste smarriti.

Он знает, что отсюда следовать за ним будет трудно:

О вы, которые в челне зыбучем…

Поворотите к вашим берегам!

…

Как бы, отстав, не потеряться вам!

(«Рай», 2, 1, 4–6).

Таков его совет читателям[20]. А в последней песни той же кантики поэт приходит к выводу:

Oh quanto è corto il dire e come fioco

al mio concetto!..

О, если б слово мысль мою вмещало, -

Хоть перед тем, что взор увидел мой…

(«Рай», 33, 121–122).

Итак, Данте соизмеряет свои силы. Он чувствует необходимость воззвать к Божьей помощи, и нежданно он, верный ученик Фомы Аквинского, обращается с молитвой не к Вседержителю, а к Аполлону, которого называет «отцом» («Рай», 1, 128). Он говорит Мусагету:

O buono Appollo, a l’ultimo lavoro

fammi del tuo valor sì fatto vaso,

come dimandi a dar l’amato alloro.

Infino a qui l’un giogo di Parnaso

assai mi fu; ma or con amendue

m’è uopo intrar ne l’aringo rimaso.

Entra nel petto mio, e spira tue

sì come quando Marsïa traesti

de la vagina de le membra sue.

O divina virtù…

О Аполлон, последний труд свершая,

Да буду я твоих исполнен сил,

Как ты велишь, любимый лавр вверяя.

Мне из зубцов Парнаса нужен был

Пока один; но есть обоим дело,

Раз я к концу ристанья приступил.

Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела,

Как в день, когда ты Марсия извлек

И выбросил из оболочки тела.

О вышний дух…

(«Рай», 1, 13–22).

В таком тоне говорит Данте с «Дельфийским Божеством», как он его называет. Здесь, на пороге несказанного он просит помощи у бога Пифии. И слушая его, я не могу (да будет щен мне грех) заставить умолкнуть в мыслях моих крик Кассандры: «Аполлон, Аполлон…»[21], молит она бога, который очаровывает души за затворами логики. Многие были потрясены. Мой ответ заключается в том, что, если все инстинкты побуждают выразить несказанное, они побуждают его также выразить посредством эмоций чувства живого человека. Это расстояние между нематериальным и материей эмоции создает такое напряжение, что я сказал бы, что именно этому напряжению обязана своим существованием высшая поэзия, это воскрешение из мертвых. Таким образом, когда я думаю, как Данте шел по «темному лесу» («Ад», 1, 2) досюда, то не особенно удивляюсь, что его молитва к дельфийскому богу отодвигает прочие молитвы.

Мне могут сказать, что я говорю как идолопоклонник. Однако я не затруднился бы добавить, что нахожу поэзию Данте настолько сильной, что мне кажется, что она выходит за пределы законов, созданных временем и пространством. Что когда все это будет сказано и исчерпается, великие души должны каким-то образом сопереживать и встречаться друг с другом в своих глубинах или на своих вершинах, что трагик, создавший «Эдипа-царя» и «Эдипа в Колоне», сотворил состояния ада и чистилища, которые намного ближе к чувствованию Флорентийца, чем ко многим моим современникам. Даже если этот приверженец томизма поместил Софокла у врат Ада.

Теперь