К 700-летию Данте - Йоргос Сеферис

значительной степени более суров и лишен гибкости…»[34]. Это замечание заставило меня задуматься о средневековом греческом, который значительно ближе «Дигенису», чем средневековый латинский к итальянскому vulgare. Это латинский, который, несомненно, принимают в расчет для Данте, поскольку он жил в нем и писал на нем, как показывают его жизнь и творчество. С другой стороны, я задумался о вреде, который нанесло эллинству крушение империи, поскольку прекратилось естественное функционирование.

Я хочу сказать, что это крушение остановило мягкое взаимовоздействие языка образованных и народного выражения, которое привело бы к смешению, обогащенному достоинствами того и другого. И напротив, это крушение расширило зияние между двумя языковыми мирами и изолировало их. В этом смысле оно воспрепятствовало тому, чтобы и в языковом выражении произошло нечто вроде того, что осуществилось в живописи во время греческого Возрождения Палеологов – прекрасное слияние народной и ученой традиции[35]. Так мы дошли до роковых языковых насилий, которые мы наблюдали в нашем свободном маленьком государстве. Я бы не стал жаловаться, если бы почувствовал, что мы хоть как-то взялись за разум.

Да простят мне это краткое отступление. Мы часто говорим с небрежностью безучастности: Данте создал итальянский язык, так давайте дождемся и мы греческого Данте, который создаст наш язык. Данте не создал чего-то из ничего. В «Пире» он пишет: «Поскольку это угодно гражданам самой прекрасной и прославленной из дочерей Рима Флоренции, пусть они прогонят меня от ее сладостных объятий… Я скитался, подобно нищему, почти во всех краях, где распространен этот язык…» Итак, итальянский язык разросся и широко использовался в годы Данте, и, думаю, что вопрос, искал ли он со всем пылом юности своего поэта и очаровал его, завладел ли он этим поэтом, как Бог Моисеем, как сказал мне однажды Зисимос Лоренцатос. Очарованный таким образом, Данте обучил общему языку Италию: он возвысил его, развил, отточил, дал ему точность, подарил Италии голос, а вместе с ним и ее первое объединение.

Я не говорил ни о богословии Данте, ни о схоластической философии средневековья, ни о знаниях и обстоятельствах того времени. А относительно Беатриче я ограничился только упоминанием о ней как о флорентийской девочке, не занимаясь вопросом о ее превращениях – от первых чувствительных впечатлений, которые оказала она на поэта до ее преобразования в его душе и до ее идеализации до культа Пречистой Девы вплоть до, как говорят, символа Церкви и богословия. Я также не пытался истолковать эти преобразования путем самых понятных в настоящее время фрейдистских методов: все это нужно, если уметь пользоваться этим. Нужно прежде всего почувствовать дантовское использование аллегории. Далее, есть стихи, наполненные таким множеством аллюзий и намеков, что без особых знаний они непонятны или вводят в заблуждение. Заняться этим стоит, если мы любим поэзию вообще и готовы идти ради нее на жертвы. Данте учит нас также тому, что для поэта не существует тем прекрасных и уродливых, что все темы поэтичные, если мы пережили их действительность.

А теперь под конец, если нужно, я еще раз напомнил бы, что поэт, представляющий столь богатую шкалу человеческой души, желает прежде всего, чтобы мы подошли к нему, рассматривая пристально, без снисходительности и без сентиментальностей опыт всей нашей жизни – опыт, полученный от мертвых и живых, от радостей, горестей и страстей, от ненависти, отвращения и страха. С рассмотрением наших мечтаний, пусть даже малых, поскольку, как было сказано, больших теперь у нас быть не может.

С молниями, поразившими нас однажды, возможно, из-за незначительных вещей, но тем не менее возвращаются необъяснимым образом и озаряют всю нашу жизнь – огнем на рассветном склоне, морщиной на лице нищего, пятью каплями на любимом теле, внезапным потрясением совокупной души. Адом и раем, которые нас было дано прожить. Он желает, чтобы мы приблизились к тому, что можно назвать

’l poema sacro

al quale ha posto mano e cielo e terra.

поэмою священной,

Отмеченной и небом и землей.

(«Рай», 25, 1).

15 марта 1966 года.

Исходные данные

Йоргос Сеферис. К 700-летию Данте.

Перевод с новогреческого и комментарии О.П. Цыбенко

Перевод выполнен по изданию Γ. Σεφέρη, Στα 700 χρόνια του Δάντη. – Δοκιμές, τόμος Β. Αθήνα: Ίκαρος, 1981, σ.249-282. (Первое издание – Александрия, февраль 1944 года).

Издательство «Агафангелос», 2024

Примечания

1

Везде я пользуюсь изданием: The Temple Classics, J. M. Dent, London. Все цитаты из «Божественной Комедии» сверены с текстом Società Dantesca Italiana, Hoepli, Milano, 1958». (Прим. Й. Сефериса). В греческом тексте Й. Сефериса цитаты приводятся сначала в прозаическом переводе автора, затем в итальянском оригинале. В настоящем тексте цитаты из «Божественной Комедии» приводятся в переводе М. Лозинского

2

«Чтобы понимать Данте, нужно быть итальянцем и при этом флорентийцем». Джованни Папини (в кн.: Luis Gillet, Dante, p. 10 …. Рио-де-Жанейро, 1941. Эта точка зрения стала традиционной в Италии, если принять во внимание свидетельство Гете (2, Путешествие в Италию, 1787–1788: «Один юноша из хорошей семьи и с подлинным интересом к этому выдающемуся мужу (Данте) не принял моего моей оценки…» (Прим. Й. Сефериса).

3

Во Франции я мог бы упомянуть в связи с этим «Оду в честь 600-летия со дня смерти Данте» Поля Клоделя (… Париж, 1925). Это одно из самых печальных стихотворений, которые мне случилось читать. (Прим. Й. Сефериса).

4

«Город и Одиночество» (Прим. Й. Сефериса).

5

Более широкое развитие темы см. «Эссе» (т. 1, с. 388–392). В молодости (в возрасте 31 года) Кавафис написал исследование под названием «Конец Одиссея», в котором проводит параллель между Одиссеем из 26 песни «Ада» с соответствующим викторианском поэтом Теннисоном. (Я видел его фотокопию благодаря дружескому жесту Йоргоса Саввидиса. [См. журнал Δοκιμασία, Β, 5, январь-февраль 1974, с. 9 сл.]: « … В общем это исследование подчеркивает для меня, что Кавафис, хотя и отдает здесь первенство итальянскому поэту, не занимается специально посмертными состояниями душ. Коротко говоря, это был «александриец», а не «дантист». Поэтому он и не мог понять «gran rifiuto» (Я имею в виду у Данте). (Прим. Й. Сефериса).

6

Соломос, ПСС, изд. Л. Политиса, т. 2, с. 53 сл. «Икарос», 1955. Подчеркнутое, перевод с итальянского. (Прим.