Грани долга - Алла Юрьевна Косакова

— Нет... не надо... — испуганно пробормотал Дмитрий.

— Не боись: никакой мокрухи! Папочка потом тебе сам спасибо скажет. Ну, по рукам?

Дмитрий с сомнением качнул головой и поднял руку ладонью вверх.

———

Дмитрий шел сегодня домой с неприятным чувством — было немножко стыдно, а больше — противно. Во внутреннем кармане пиджака непривычно шуршали плотные листы бумаги, подтверждавшие его право на собственность.

— Ну, Серега, — сказал он приятелю, забирая у того документы, — я теперь у тебя в долгу.

— Ладно, как-нибудь сквитаемся, — ответил Серега. — Юриста только отблагодари — еще пригодится.

— Конечно. Я тебе вечером позвоню.

Дмитрий все еще не верил себе: до чего быстро и без запинок все вышло. Но чем ближе он подходил к дому, тем меньше уверенности в нем оставалось.

— Митька! Уморить меня надумал?! — хриплым шепотом встретил его отец.

— Бредишь ты? — рявкнул Дмитрий.

Он посмотрел на отца и поежился. Вид Петра Васильевича напугал бы сейчас любого: волосы всклокочены, измятая рубашка косо застегнута на одну пуговицу, руки трясутся. Он смотрел на сына затравленным, одичалым взглядом, готовый в любую минуту пойти в рукопашную.

— Митька... я тебя засажу! И дружков твоих! — продолжал отец, наступая на Дмитрия. — Этот дом не твой! И ничего тут твоего нету! Понял?! Ничего!

Дмитрий оторопело попятился:

— Что ты мелешь? Ты же сам все переписал на меня. Забыл что ли?

— Ничего я не переписывал... — задыхаясь прохрипел отец. — Я на тебя управу найду! — И Петр Васильевич решительно двинулся на сына, замахнувшись на него палкой.

Дмитрий отпихнул отца на диван и выскочил в коридор.

«Вот так история! Сейчас соседи сбегутся. Надо что-то делать», — думал он, крепко держа ручку двери, в которую уже барабанил отец. Потом, отдышавшись, поднял телефонную трубку и, зажав ее у уха, набрал «03»...

———

После месяца пребывания в психиатрической больнице Петру Васильевичу был поставлен диагноз с певучим названием «сенильная деменция», что в переводе с медицинского означало: «старческое слабоумие». Он был признан недееспособным и вскоре помещен в специнтернат на полное государственное обеспечение — Серегин юрист и на этот раз не подвел.

С продажей квартиры поначалу вышла заминка. Но вот дачу — вполне крепкий еще дом в Токсово — удалось продать сразу и выгодно. Худо-бедно, задел был! И Дмитрий, не теряя времени, все до копейки бухнул в начало своего бизнеса.

Он трудился теперь от зари до зари. Пахал, что называется, и за себя, и за того парня. Работа спорилась. Недостаток опыта возмещался избытком энергии, отсутствие необходимых знаний — сметливостью и умением быстро ориентироваться в людях и ситуациях. Дело пошло!

На личном фронте тоже все складывалось удачно: Маришка любила — на сентябрь наметили свадьбу. Едва успела отгреметь умноженная тремя десятками пьяных глоток традиционная свадебная здравица, как вскоре появилась и первая доченька, Машенька — аппетитный розовощекий ангелочек с золотыми кудряшками.

Жизнь завертелась новая, яркая! Дмитрий летел вперед без оглядки; вспоминать, что вчера еще все было совсем по-другому, было некогда и незачем. Да и точно: жизнь будто сейчас только и началась, а до этого было так... невзаправду.

3

Интернат, где жил теперь Петр Васильевич, находился в Старом Петергофе, посреди березовой рощи, в чудном месте, которому мог позавидовать любой санаторий.

За короткое время Петр Васильевич превратился в древнего старика. Он не держал теперь на Дмитрия обиды и не проклинал его, хотя прекрасно понимал, что именно сын упек его сюда. Было ли это оттого, что он смирился со своей участью — он и сам не знал. Просто все чувства его притупились, померкли. И ему стало казаться, что не осталось у него уже ни чувств, ни желаний.

Изо дня в день он часами просиживал на стуле у окна, глядя на тоненькие стволы часто посаженных березок, от чего в глазах скоро начинало рябить, и он задремывал тут же, облокотившись на широкий подоконник. Время здесь не имело ни конца, ни края, сливаясь в бесконечную череду никчемных и неразличимых дней: сегодня было, как вчера, завтра, как сегодня...

В одно из таких «вчера-сегодня-завтра» соседу по палате, вечно лыбящемуся детине Витюше, кто-то — наверное, мать — принес целую миску отборной клубники. Витюша лопал ее, сидя на кровати, лопал медленно, с причмокиванием, не переставая при этом ежеминутно потирать руки — занятие, которому он предавался с утра до позднего вечера.

Петр Васильевич сидел напротив и смотрел, как кудрявая Витькина голова ритмично покачивается в такт с процессом поглощения. От дурманного ягодного запаха, расплывшегося по палате, у Петра Васильевича заломило в подчелюстных железах, а во рту появилось пронзительное ощущение кисловатого клубничного вкуса. И вдруг вспыхнуло острое желание посмаковать вот так же клубнички, желание настолько сильное, что Петр Васильевич был подавлен его напором. Он не ожидал, что способен еще так сильно чего-то хотеть.

Солнце из распахнутого окна припекало ему голову, а он все, не отрываясь, смотрел, как Витюша уписывает эту стоклятую ягоду, смотрел ему прямо в рот! Он ни о чем не мог думать, как только о клубнике. Хоть бы Витька скорее сожрал ее. Мочи нет терпеть! Прямо спазмы в горле. Главное, что неоткуда ее сейчас взять... Сдалась ему эта клубника! А все потому, что никто уже не спросит, чего же ему хочется...

И Митька... Эх, Митька! Не придет... да какое там придет — даже не вспомнит, что отец его еще жив, что ему, старому хрычу, еще чего-то охота...

Петр Васильевич сидел, смотрел и не замечал, как по щекам его давно уже катятся горячие, крупные слезины...

———

Время, время... Странные штуки вытворяет оно иногда с людьми, в дни укладывая годы, в годы — десятилетия. А бывает и наоборот — не замечаешь его вовсе. И год пролетает, как один день, а за ним другой, третий — «щелк, щелк!»

С Дмитрием же происходило и то, и другое одновременно: каждый день был до предела забит кипучей деятельностью и, казалось, вмещал в себя 25 часов, но время при этом не переставало нестись вскачь. Так, что Дмитрий даже