Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

Ночи твоего отца все еще полнились внезапным бодрствованием, воспоминаниями о мамином крике, искрами и ревом огня, прорезавшими ночь демаркациями. Часто вместе со слезами на память приходили образы, всегда хранившие бесформенные черты. Я пытался утешить его слезы, но не всякую печаль можно унять. Бывают такие, что не унимаются. Вот тебе трагедийная правда жизни.

Тут предлагаю тебе дописать немного твоих мемуаров о летних каникулах в Тунисе. Если боишься, что придется соперничать с моей метафоричной цветистостью, можешь варьироваться от меня форматом.

Помнишь ты что-нибудь из Джендубы?

Как же не помнить Джендубу…

Город на западе Туниса, откуда берутся папы. Город, где крестьяне с морщинистыми лицами под соломенными шляпами сидят, завалившись вбок, на конях, а красные трактора с грохотом ворочают железные прутья. Ты помнишь суматошный сук[7], хаджей, которые закусывают зубами белую головную накидку, кинотеатр, где крутят китайские кунг-фу боевики с немецкими субтитрами. Помнишь, как в хамаме на тело наваливается усталость и как бесконечно растираешь по коже катышки грязного пота, помнишь папино волосатое тело и как потом едешь домой в кузове машины, а мимо пролетают кактусы и горы собранного чеснока. Но лучше всего ты помнишь бабушку Шарифу, такую толстую, что ей всегда приходилось протискиваться в двери бочком. Шарифу, которая похлопывала тебя в знак приветствия, называла фелузом[8] и вечно щипала за живот, проверяя, много ли там подкожного жирка, а потом бранила папу, ведь ты вконец отощал на этой не пойми какой шведской еде. А еще ты помнишь дедушку Файсала, деревенского учителя на пенсии, с аптечкой в руках, который всегда вставал на защиту Джендубы и утверждал, что город вообще-то во многом похож на Нью-Йорк. И тот и другой находятся вблизи больших рек. И тем и другим управляют идиоты. В обоих городах такси желтые. В обоих большие проблемы с мусором. И в обоих сложно потеряться: у Нью-Йорка есть его система нумерации улиц, а у нас наша гениальная алфавитная система, после этого Файсал улыбался, а его белые усы нависали второй улыбкой, ведь нет нужды объяснять, чей двоюродный брат придумал дорожную систему в Джендубе…

А еще оба города заслужили целую кучу прозвищ. У Нью-Йорка это «Большое яблоко», «Плавильный котел», «Столица мира», «Город, который никогда не спит». У Джендубы – «Жопа мира», «Подмышка», «Сауна», «Слепая кишка», «Ослиная задница», «Духовка», «Жаровня», «Печка» и папин ироничный вариант «Морозилка». И только когда папе хочется подчеркнуть свою образованность, он говорит, что вы поедете на лето в «anus rectum»[9].

И всех папиных друзей ты тоже помнишь. Путь из аэропорта до дома на «Мерседесе» Омара, выпущенном когда-то в шестидесятые, с заклеенными скотчем колпаками на колесах, праздничный по случаю вашего приезда кускус дома у Ульфат и ее семьи, громогласные приветствия Амина, теплое колено Смирды. Всеобщие вздохи, когда Надир как обычно начинает хвастаться портным, который берется шить штаны с брючинами разной длины, и это без всякой наценки. И помнишь еще удивительно много всего: наколки на гигантских бицепсах Суфьяна, левую руку Дхиба, она у него всегда намного коричневее правой из-за долгих часов за рулем такси, помнишь ночи, когда ты спал на крыше, запах свежевыстиранного белья, кальян с яблочным дымом и только что испеченные булочки с фабрики Эмира. Сумерки на островках безопасности центральных городских улиц, ты сидишь там с бабушкой, с хрустом разламываешь на части дольку арбуза, сплевываешь косточки в сторону проезжающих мимо автомобилей, машешь рукой Дхибу и его такси, дразнишь его сладкой мякотью, а розоватый арбузный сок медленно стекает по запястью. Весь вопрос только в том, подходит ли хоть что-то из этого для книги о твоем отце? Пожалуй, что нет. Пожалуй, для начала пусть Кадир руководит процессом… Потому что Кадира ты ведь тоже помнишь. Папиного лучшего друга. Падкого на женщин расточителя комплиментов в сиреневом костюме, того самого, который приехал в Швецию навестить вас в середине восьмидесятых и покинул ваш дом в страшном негодовании по причине, которую ты уже не помнишь. Что же там случилось на самом деле?

В следующей сцене наступает зима 1964 года. Вершины гор Крумири белятся от снега, а твой родитель проживает у Шарифы два года. Два года тотальной немоты. Два года без единого шепотания.

В тот зимний день все сидели и дрожали в столовой, мы вкушали нашу еду и задували себе на руки теплым воздухом. Помню, как твой отец вдруг левитировал свое тело и пошагал на кухню к Шарифе, хотя это было совершенно против правил. Я на расстоянии видел, как он прокашлял свое четырнадцатилетнее горло, отлепил язык и… заговорил!

– Экхм… Можно мне, пожалуйста, добавки. Я не наелся.

Голос у него был совсем нормальный, просто немного осиплый. Шарифин рот округлел, она захлопала им как удивленная рыба.

– Извините, можно мне немного еще? – репетировал твой отец, добавив голосу децибелов.

– Если не дадите добавки, я случайно вспомню кое-какие сплетни… Когда все думают, что ты немой, при тебе такое рассказывают. Понимаете, к чему клоню? Вы ж не хотите, чтобы Файсал узнал…

На этом месте голос твоего родителя упал до неслышного шепотания. Шарифа так шокировалась, что взяла и (впервые за всю мировую историю) выдала массированную порцию добавки. С того дня Шарифа с тройственным вниманием фаворизировала твоему отцу (а Файсал с тройственным же старанием его недолюбливал).

Отчего к твоему родителю вернулась вдруг языковая потенция? Не имею представления. Иногда жизнь упрямливо не попадает в каноны, которые надобятся для книги. Когда будет книга, надо сформулировать ясный мотив для его победы над языком, чтобы не вводить читателей в недоумение. Как тебе такой вариант: он идет в лес, марширует мимо каштана, ему на голову сваливается орех, и он кричит «АЙ!» Потом пусть он у тебя скажет: «О, каштан, как символично, что он исцелил мою немоту». Или можешь погрузить его в магическое сновидение, чтобы он там обозрел будущее в модернистском потоке сознания в манере Джойса: «Ооо-мне-предстоит-кокетничать-со-шведской-стюардессой-а-вон-я-на-ужине-с-Юргеном-Хабермасом[10]-А-тут-я-скажу-речь-на-вручении-мне-премии-как-лучшему-фотографу-в-посольстве-Канады-в-Египте! Пожалуй-надо-мне-заставить-мой-язык-заработать!» Выбирай сам, что лучше.

С даром говорения наша с твоим отцом дружба окрепла надежной скалой. Я никогда не спрашивал у него о причинах молчания, но зато хотел знать всё о его родителях и о его жизни. И он описал ее своим голосом и словами, которые вдруг хлынули из него как кровь из лифта в «Сиянии». Он рассказал про своего отца Муссу, дефинируя его преуспевающим алжирцем, который жил свою жизнь в интернациональном воздушном пространстве, а перед сном надевал роскошную бархатную пижаму.

– О