Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

Позже, читая Библию, я никак не мог избавиться от ощущения, что Авраам напоминает мне моего собственного деда; по крайней мере, представлял его точно таким же, каким мне запомнился дед, – высоким сухим стариком, педантом, чистюлей и, видимо, изрядным занудой. Кроме того, в нашей родне было много Моисеев, Яковов, Исааков и Иосифов, которых я никогда не знал лично, но которые ассоциировались у меня исключительно с библейскими персонажами.

Поэтому в сорок лет, когда я почувствовал необходимость написать роман, я точно знал, о чем он будет. Я оживил в памяти те давние детские картинки, добавив к ним свой взрослый взгляд на события далекого прошлого. Разумеется, в силу того, что предания были путаными и что по непонятному мне самому легкомыслию я не задал много важных вопросов ни деду с бабкой, ни родителям, кое-что мне пришлось просто придумать. От этого роман получился не вполне реалистичным, но так проще было передать то, о чем хотелось рассказать, не смущаясь некоторыми парадоксами и несоответствиями.

История любой семьи начинается с того из предков, кого сам рассказчик считает родоначальником. В моем случае это был прадед по материнской линии – отец моей бабки, по имени Вульф. Говорят, он был богатым человеком, хотя в небольшом западноукраинском городке, где они жили, по-видимому, богачом мог считаться любой обладатель ста золотых рублей. Но как бы там ни было, а свою младшую дочь, мою бабку Лизу, он баловал как мог, вкладывал в нее душу и потакал всем ее капризам. Не знаю, какие отношения складывались у нее с многочисленными сестрами и братьями, но думаю, что они не одобряли отца и недолюбливали свою младшую сестричку, росшую, насколько можно судить, довольно своенравной девчонкой.

К началу двадцатого века, когда начались погромы, прадед Вульф уже успел женить и выдать замуж самых старших детей, но поскольку городок был маленьким, а прадед Вульф, как я уже говорил, богатым, то все дети жили рядом с ним. И когда из соседнего местечка прибежал еле живой, бледный, как стена, учитель хедера в оборванном лапсердаке и сообщил, что распаленная водкой и безнаказанностью толпа погромщиков убила у них несколько лавочников и раввина, а теперь движется в эту сторону… В общем, когда в городке началась паника, прадед Вульф встал посреди своего двора и заявил, что все семейство будет прятаться вместе – там, где, по его мнению, безопаснее всего.

Дело в том, что за городом, на отшибе, с незапамятных времен стояла маленькая католическая часовенка, построенная поляками, судя по всему, еще до восстания Хмельницкого. Прадед Вульф плохо разбирался в тонкостях различий между православием и католицизмом, но здраво рассудил, что эта часовня – последнее место, где погромщики будут искать евреев. Поэтому вся семья, наскоро собрав пожитки, побежала прятаться в подвале часовни. Беда заключалась в том, что подвал был маленьким, а семья большой. В результате разыгралась ужасная сцена, когда обезумевшие от страха братья и сестры, невзирая на крики отца, пытались доказать, что именно они должны первыми лезть в подвал, а если остальным места не хватит, что уж тут поделаешь. Мало ли подвалов в городе?..

В то время все еврейские семьи почему-то считали, что погромщикам никогда не придет в голову искать их в подвалах. Отчасти это было справедливо, потому что, добравшись до оставленного в домах и квартирах добра, бандиты часто забывали о его владельцах: видимо, жадность все же была сильнее жажды насилия и крови.

Но вернемся к прадеду Вульфу. Стоя перед часовней, семейство начало ругаться и спорить, так что все забыли, зачем, собственно, очутились на окраине города. Поминались старые и новые обиды, которых всегда хватает между родственниками: скупость одних, мотовство других, а также такое, о чем вслух и говорить-то не хочется, чтобы не позорить семью. Прадед Вульф тоже забыл обо всем и стоял как оплеванный. Он не ожидал от своих детей такой жестокости, мелочности и злопамятности. Но когда на краю городка загорелся чей-то дом и уже слышны были вопли то ли бандитов, то ли их жертв, прадед Вульф опомнился и страшно закричал на детей. Продолжая выяснять отношения, семейство стало спускаться в подвал. Оказалось, что места там значительно больше, чем они думали, так что ругаться было, в общем-то, незачем. Только и нужно было, что выбросить подальше в кусты, окружавшие часовню, несколько узлов и один сундук, который притащила толстая Двойра, жена старшего сына.

Все были уже внизу, кроме самого прадеда Вульфа и его младшей дочки, моей бабки Лизы. Она не хотела лезть в грязный подвал, чтобы не испачкать платье, подарок отца. Да и вообще не верила, что какие-то там бандиты действительно могут кого-либо убить, а уж ее-то и подавно. Лизе совсем недавно исполнилось пятнадцать, и она была настолько уверена, что этот мир хорош и справедлив, что никакие погромщики не могли бы заставить ее усомниться в этом. Кроме того, рядом с ней был отец, а отец никогда бы не позволил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Он вообще не позволял, чтобы с ней случалось хотя бы что-нибудь. Один раз он застал Лизу наедине с Абрамом, приглянувшимся ей приказчиком из лавки, где Лиза покупала себе кружева, и даже не позволил, чтобы с ней случилось что-то, по ее подозрениям, очень хорошее. А вместо этого вытолкал красавчика Абрама взашей…

Забегая вперед, должен сказать, что с Лизой довольно скоро случилось-таки это самое хорошее: красивый, но бедный Абрам, тоже уцелевший во всех погромах, несмотря на сопротивление прадеда Вульфа, стал ее мужем и моим дедом. Лиза всегда умела добиваться своего, чего бы это ей ни стоило.

Вот и тогда, стоя у входа в подвал часовни, Лиза наотрез отказывалась лезть в эту грязную дыру и на все уговоры отца только кривила румяное розовое личико и отпихивала протянутые к ней руки. Не полезет она в подвал и всё! Какие еще погромщики, какая опасность? Что за глупость, пусть ее сестры прячутся, особенно Фаня и Софа; они такие грязнули, им все равно – что подвал, что курятник…

Прадед Вульф хотел было схватить ее на руки и силой затащить в подвал, но вовремя вспомнил, что она уже барышня, и он, даже будучи отцом, не может так ее хватать. В его просвещенном мозгу тут же всплыл образ пророка и праведника Лота и его бесстыдных, по мнению прадеда Вульфа, дочерей… На всякий случай он не делился ни с кем такими своими мыслями, но в глубине души полагал, что историю Лота, переспавшего