Каменные колокола - Владимир Арутюнович Арутюнян

ночи ни дна, ни покрышки, ни конца, ни начала. День пестрый, ночь черным-черна, день разный, в картинках, как в лоскутьях, ночь — целая глыба. Тишина, ни звука, безмолвие. И если вдруг крик прорежет тишину, тысяча отзвуков родится в ночи, вся необъятность черного пространства всколыхнется.

Огромная чаша гор, а в ней — село. Один край чаши отбит, — наверное, для того, чтоб после полудня солнышко могло глянуть на другой край. Вон скала наподобие стула с высокой изящной спинкой, днем она вся солнцем залита. Кто не успел надгробие поставить на могилу усопшему, тот выбил крест на гладкотесаных камнях часовни. А ребятишки с радостью увеличили число крестов, нацарапав их железной проволокой. Ваче выбрал на стене подходящий камень и тоже выбил крест. Потом присел возле могилы жены, заплакал. Прежнее вспомнилось. Молодость жены всплыла в памяти. Потом вдруг перед очами встала пышная сноха Наргиз — двор метет, белье вешает.

Сперва небеса сделались темно-фиолетовыми, потом черными. Все растворилось во мгле: и кривые улочки, и крохотные сады, и глинобитные ограды. Арпа, колотя берега что есть мочи, раскалывала грохотом и ревом ночное безмолвие. Река неслась глубоко в ущелье, в котором были тысячи пещер, а в пещерах обитали белые и черные чудища. Безлунными, беззвездными ночами высыпали они из пещер — наломают скал, как щепок, и давай швырять в реку. То и дело всплески раздаются, вопли:

— Вуа-а-а!

Тот, кто помер молодым, восстает из гроба и примешивает свой крик к ночным голосам, а потом, слившись с тенями, преследует одиноких путников.

Ваче не сразу очнулся. И вдруг ощутил свое полное одиночество. Ушей его коснулся шепоток жены. Потом шепоток перерос в шепот, который вознесся на ближайшее дерево. И вот уже шепот перешел в птичий крик, сорвался с дерева и очутился на куполе часовни. Из-за надгробий стали выплывать тени. Крик, отлетев от купола часовни, перенесся через реку и, ударившись о скалу, разбился вдребезги.

Во тьме сумрачным многоголосьем ухала река:

— Ва-ва-ва!.. Че-че-че!.. Ва-че!.. Ва-че!..

Студеный ветер хлестнул его наотмашь по лицу, потом прошибло. «Господи Иисусе...»

Представилось, как хоронили жену. А из-за могильных плит выступили тени и двинулись в мрачном шествии. Ваче задал деру. А толпа теней ринулась вслед за ним.

— Ва-ва-ва!.. Че-че-че!.. Ва-че!.. Ва-че!..

Добежал до дому, увидал ребятишек, перемолвился с ними несколькими словами и наконец-то перестал задыхаться. Лег в постель, долго ворочался без сна, но потом его все-таки сморило. И приснился Ваче такой сон: будто бы Бабо вцепился гнедому в заднюю ногу и никак не отцепится. Копь и так и сяк — то подскочит, то лягнет, а Бабо все нипочем. Нету сил у гнедого, чтоб отпихнуть Бабо. И бедное животное взывает к помощи:

— Вуаа!.. Ва-че!.. Ва-че!..

А Ваче ему ничем помочь не может.

———

Даниэл еще вечером приметил, что в кооператив товар завезли. Издали наблюдал за разгрузкой. А когда продавец один остался, будто невзначай подошел к нему:

— Что привезли?

— Сахар.

— Я его весь покупаю.

— А ежели меня спросят — когда продать успел?

— Ладно, два пуда себе оставь.

— Ночью забирай.

До полуночи таскал Даниэл мешки в свою лавку.

Здравствуй, доброе утро со всеобъемлющим оком!

Взошло солнышко, и исчезли кладбищенские кошмары. Коричневатые камни монастыря попробовали было рассмеяться, да не вышло.

На берегу реки Арпы пробудилось село Арпа. Река — длинная-предлинная, бежит себе мимо гор и теснин. На берегу реки село — с покосившимися развалюхами, с кривыми ухабистыми улочками, то подымающимися верх, то спускающимися вниз. Возле домов — крохотные палисадники, огороды, небольшие сады. Ограда такая высокая, что спелых плодов с улицы не видать. Так задумано — чтоб чужие глаза не зыркали, чужие руки не тянулись.

В селе, как обычно, мирно, тихо. Из ердыков подымается столбиками прозрачный дымок. Струйки дыма, сливаясь воедино, заволакивают туманом гору Кап. Река то колотится о берега, а то и выходит из них, выхлестывается на дорогу, обивает с утесов камни и, кидая друг на друга — грох, грох! — катит их, колотит, расшибает. Выворачивает деревья и волочет, волочет...

Светозарное утро Вайоца. На склонах гор журчание вешних вод, в долине — пробуждение земли, на вершинах гор — снежные звезды.

С восходом солнца ожили сельские улицы. Вон кот несется с душераздирающим мяуканьем — к хвосту его прилажена пустая жестяная банка. А вслед за котом с криком, гиканьем бежит Бабо.

Кое-кто бросился догонять Бабо. Да куда там! Одного он словом отбил, в другого булыжник запустил, третьему кулаком погрозил. Короче, скрылся.

Парни его уже нагоняли, когда он влетел во двор матушки Наргиз и в ужасе завопил:

— Сатик!..

На крик его выскочила Сатик, впустила в дом, дверь за ним заперла.

— Ну, балда, опять что-нибудь натворил? За что тебя поколотить хотят?

В дверь постучали:

— Давай сюда Бабо!

— Уходите, здесь Бабо нет!

Заслышав шум, вышел из дому Ваче. Он был бледен.

Но увидал солнышко, народ и ожил.

— Эй, что вам надо? Я вас спрашиваю! — он крикнул нарочито громко, чтобы в доме слышали. — Пошли отсюда! Еще раз возле этого дома увижу, вам не поздоровится!

Как из-под земли вырос лавочник Даниэл:

— Кто к этому двору подойдет, со мной будет дело иметь! Убирайтесь, сукины дети!

Сатик слыхала, как Ваче и Даниэл отогнали парней, поздоровались друг с другом.

— Ваче, я слыхал, что ты в коммуну записался?

— Да.

— Что-то не соображу, чем коммуна от колхоза отличается?

— Не один ты, Даниэл, разобраться не можешь. Люди не знают, а разъяснения спросить не желают. Коммуна — это коммунистическое хозяйство: каждому по потребностям. Сколько б душ ни работало, на каждую душу и еда и одежка положена.

«Так вот почему Ваче в коммуну потянуло, — подумал Даниэл. — У него двое малолеток, не сегодня завтра женится, будет в семье четверо душ. Работник один, а всего получать будет на четыре рта».

— Тебе, Ваче, это выгодно, — сказал Даниэл и отошел.

Про себя он размышлял так: «Ну и негодяй! У тебя двое ребятишек, и Сатик ты чуть ли не в отцы годишься. Найди себе ровню и женись. Что молодым дорогу перебегаешь?»

А Ваче пошел к себе, думая: «Ну и разбойник! Тебе ведь ни в одном доме в невесте не откажут, потому как ты толстосум! Что ж ты счастью моему помешать хочешь?»

Они возненавидели друг друга, и каждый был убежден в том, что его ненависть справедлива.

———

Асатур сидел возле своего порога на камне, бородавки считал на руках...