Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

туберкулезе, Юлия Семеновна… То, что я сейчас делаю, — смешно… Я же все-таки хлебник, а мне приходится заниматься техническим снабжением…

— Вы хотите перейти в систему Наркомпрода?

— А что делать в системе Наркомпрода? Мне кажется, вернулся «военный коммунизм», и снова действуют продотряды… Не хватает только батьки Махно…

— Ну, Махно нам уже не угрожает!

— Махно? Махно, конечно, уже не угрожает… Крестьянин сам всех кормил, теперь пухнет с голода… Его надо самого кормить, а чем? Никакой хлебник не придумает…

Проходя но Серебряному переулку, Юлия Семеновна увидела двух милиционеров, укладывающих на повозку мертвеца. Вышел из подворотни высокий исхудавший мужчина, который когда-то был плотным: одежда висела на нем, как на палке.

— Ты управдом? — спросил милиционер.

— Я…

— Ваш? — кивнул на повозку.

Исхудавший человек подошел, посмотрел:

— Нет…

— А почему здесь оказался? Почему на твоем участке кулацкий труп?

Исхудавший человек не ответил.

Юлия Семеновна узнала его: это был Шляпников.

— Исаак Израйлевич! Вы все время смотрите на отдельные случаи, не видя главного.

— У нас там хорошее снабжение, — вставила Катя. — Угольное. Рабочая категория и у Исаака, и у меня…

— Но это же прекрасно! Значит, вы имеете возможность хорошо питаться? Для вас это — самое главное.

— Да, — неопределенно ответил Лапидус, — это для меня сейчас самое главное…

— Мы и вам привезли гостинец, — сказала Катя. Она раскрыла свой чемоданчик и вытащила завернутое в промасленную газету большое красное кольцо колбасы.

— Краковская! — победно подняла гостинец Катерина.

Юлия Семеновна всплеснула руками. Лапидус добавил:

— Не исключено, что конская. Слишком красивая на вид.

— Это царский подарок! — воскликнула Юлия Семеновна.

Лапидус поправил:

— Не царский, а пролетарский! Больше, к сожалению, ничего привезти не смогли… Хлеба буханку еще…

— Но это же прекрасно! — воскликнула Юлия Семеновна. — Если мы уже в состоянии так снабжать промышленные районы, значит, не напрасны все эти трудности! Дети! Смотрите, какой подарок!

Колбаса не была редкостью в доме, но Юлия Семеновна умела и любила радоваться.

Тридцать второй год

50

Ваня вошел, размахивая новым клеенчатым ранцем, который он уже успел протереть на углах и залить чернилами.

Настя кормила Лауру. Она сидела перед нею и совала ей ложку. Лаура отфыркивалась. Настя смотрела на отвергнутую ложку и — велик был соблазн — отправляла ее себе в рот.

Лаура в кудряшках, в большом голубом банте восседала на своем складном стульчике, болтая толстыми ногами в новеньких туфлях с пуговками. Ручки она положила на перекладину, как на столик.

Настя занималась Лаурой, как большой куклой. Ей нравилось ее одевать и причесывать. С тех пор как она поселилась в доме, прошло уже около трех лет. Настя постепенно забывала Константиновну и мать. Иногда она начинала было о ней думать, по как-то вся поджималась, пугалась чего-то и тихо, чтобы никто не видел, плакала.

Юлия Семеновна не отличала Настю от своих детей — так, по крайней мере, ей казалось. Карл же Краузе называл девочку не иначе как «прекрасная дама» и все обещал «подсыпать ей феферу», если она будет плохо учиться. Она чувствовала к нему какую-то стеснительную привязанность.

Но училась Настя хорошо. То, что она обогнала Ивана, вызывало в Юлии Семеновне странную ревность.

Настя кормила Лауру.

— Горе ты мое! — причитала она. — Йиж, Лаурочка!

Лаура надменно отворачивала толстенькую рожицу, вымазанную кашей.

Ваня отпер дверь своим ключом и, войдя, принялся шагать по комнатам, напевая в такт:

Товарищ Ворошилов,

Война уж на носу,

А конница Буденного

Пошла на колбасу!

Настя прыснула:

— Кто тебэ навчив?

— Витька Дунаев! — сказал Ваня.

— Ты не спивай, — сказала Настя, — за таку писню тебе посадять у тюрьму!

— Ты дура, да? — спросил Ваня.

— То ты — дурак. Это — кулацкая песня.

— Почему?

— Потому что ее куркули выдумали… Тетя Юля ка-залы, чтоб ты взял карточки и пишов в распред. А потом чтоб покушал и делал уроки.

Ваня бросил ранец, открыл ящик тумбочки, взял карточки и новенькую пятерку, на которой был нарисован парашютист, и выбежал на площадку:

— Товарищ Ворошилов…

— Ванька! — закричала ему Настя, испуганно округлив глаза. — Кому я сказала?

— Ладно! — откликнулся Ваня, соскакивая по лестнице на одной ноге.

51

— Волошин умер, — сказал Павел Кордин.

Баранов, не слушая, кивнул головой, буркнул — угу — и листнул проект снова. Подумал, еще раз листнул — и вдруг поднял голову:

— Какой Волошин?

— Помнишь Крым?

Баранов оживился:

— Христос этот? Диковинный был человек…

Баранов отодвинул толстую папку, откинулся на спинку, уперся руками в край стола:

— Диковинный был человек… Чудная у нас с тобой жизнь была, Павел Михалыч… Право, чудная… Не по науке…

— А как— по науке?

— По науке полагалось пришить тебя, а замели меня… Ну ладно… Живы — и слава Богу… Чудно, говорю… А где этот китаец, не знаешь?

— Не знаю… В Китае, должно быть…

Баранов (все упирался руками в край стола) подумал, осветился воспоминанием:

— А как они шпаги глотают? Складная, наверно? Я в Краматорске видел…

Покрутил головою и, отняв руки от стола, вытянулся, выдлинив шею к потолку, задрав лицо, будто и сам глотал шпагу:

— А может — не складная?

— Может быть, и не складная…

— А Мишка Гришин погиб, — сказал Баранов.

— Какой Мишка Гришин?

— Да так… Знакомый… Ты, Павел Михалыч, поколдуй (хлопнул по папке). Колодцы эти мы, пожалуй, и без немцев, а? Валюта…

— Контракт, Николай Степаныч… Все равно — платить…

— То-то, что все равно… А хочется без них, а? Тебе хочется без них?

Павел Кордин вздохнул. Баранов снова прихлопнул папку:

— А где похоронили, не знаешь?

— В Крыму, наверно… Николай Степанович, был у меня однокашник еще до революции… Рыбин… А что, если это тот самый Рыбин — академик? Он бы нам сейчас очень пригодился…

— Ну-ну-ну, — заинтересовался Баранов, — за спрос денег не берут! Дай-ка ему телеграмму! Так и так, если вы тот самый Рыбин — скажите, а если нет — прощения просим… Нам такой человек в Москве позарез нужен! А вдруг — тот? Ты как с ним — ладил?

— Будто бы ладил…

— Бей телеграмму!

— Ну, в телеграмме многого не скажешь…

— А ты скажи, скажи, Павел Михайлович… Он же знает, что план дают, а обеспечение — сам доставай…

— Да погоди… Может быть, это — не тот Рыбин…

— Как это не тот, — осерчал Баранов, — как это может быть не тот на четвертом году пятилетки?!

Через три дня из Москвы пришла странная, на правительственном бланке депеша: «Поп восклицательный приезжай жду Рыбин»,

52

Павел Кордин ехал в Москву с Ольгой