Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Петровной. Он вдруг почувствовал, что с женою нельзя расставаться — ни на день, ни на минуту. Потому что жена — это часть души, часть его самого и, может быть, та самая часть разума, которая притуплена и постоянно требует просветления.

Страшные законы обрушились на страну за эти полгода. Десять лет высылки полагались теперь за горсть зерна, похищенного у государства.

Баранов, отправляя своего главного инженера, доставив ему в дорогу паек (колбаса, хлеб, сахар), сказал мрачно:

— Теперь за жменю овса к стенке ставят… Трудности надо пережить…

То ли Баранов шутил, то ли осуждал законы, по которым за прогул человека выкидывали за ворота, в голодную жизнь, толкая тибрить эту самую жменю, чтобы выжить, — Павел Кордин не понимал. Страшно было жить на оголодавшей земле.

Вагон катился, подпрыгивая на стыках, дорога требовала подсыпки балласта, перекладки рельсов — мало ли чего требовала разбитая старая железная дорога.

Пассажиры вагона (международного, в каждом купе два места, а между купе — умывальный чуланчик с зеркалом в раме красного дерева), пассажиры вагона не общались, как бы скрываясь друг от друга и жуя втайне друг от друга свои пайки — у кого побогаче, у кого победнее— в зависимости от значения перед лицом государства.

Окна были затянуты шторами, и если в купе штору можно было поднять, то в коридоре проводник вразумлял:

— Не надо… Солнце напечет… Да и сломана она — заедает…

Вагон был похож на тот, в котором двадцать лет назад Павел Кордин увозил Юдифь из Кракова в Санкт-Петербург. Но вагон не вызывал воспоминаний. Это был другой вагон — притихший, напуганный вагон, за шторами которого находилось что-то такое, на что нельзя смотреть.

На маленькой станции поезд остановился, должно быть, без расписания, и вдруг под окном купе вытянулись страшные длинные руки в рваных рукавах. Ольга Петровна приподнялась и закричала:

— Павел!..

Там, под окном, стояли страшные люди с дырами вместо ртов, с неразличимыми лицами, закутанные ветошью, и тянули, тянули руки к окну, которое не открывалось.

Ольга Петровна схватила кусок колбасы и кинулась было в дверь, но старый усатый проводник перегородил ей дорогу в коридоре:

— Следуйте в Москву, товарищ… Следуйте в Москву…

— Как вы можете?! — закричала на него Ольга Петровна и осеклась: в старых глазах проводника тлели слезы.

— Следуйте в Москву, — опустил он голову, — нельзя-с… Сейчас тронемся…

Вагон качнуло, поезд поплелся дальше.

— Павел! — рыдала Ольга Петровна, — Что же это, Боже праведный! Я видела там детей! Павел! Я брошу хлеб через уборную! Они найдут! Хоть кто-нибудь его съест!

На станциях, предусмотренных расписанием, по перрону похаживали красноармейцы. В Скуратове из поезда не выпускали:

— Поднимитесь назад… Здесь вам делать нечего…

От красноармейцев несло запахом казарменных щей.

Они были сыты.

— Павел… Мы едем уже сутки… И никого, кроме красноармейцев и нищих, мы не видели…

Павел Кордин молчал. Он не хотел говорить Ольге Петровне, что вечером, на Иловайской, под брезентами

у пакгауза, где скопились тощие лошадки, запряженные в воза, лежали штабелями окоченевшие трупы. Их укладывали, прикрывали рогожами и везли куда-то — зарывать…

* * *

За четверть века разлуки ни Рыбин, ни Павел Кордин, видимо, не изменились настолько, чтобы не узнать друг друга.

— Поп! — закричал Рыбин с порога. Он полысел, сбрил младенческую бородку, однако был все тем же студентом с несуразно подстаренным лицом. На нем была синяя бархатная куртка с шалевым воротником, а под курткой — белая сорочка с бабочкой. Павел Кор-дин никогда не думал о Рыбине, никогда не вспоминал о нем, но сейчас почему-то подумал, что Рыбин всегда был франтоват. Рыбин кинулся было с объятьями, но, увидев Ольгу Петровну, светски поклонился, дожидаясь глазами, когда она протянет руку, и наклонился к руке.

— Моя жена, Ольга Петровна, — сказал Павел Кордин.

Павел Кордин почему-то подумал, что Рыбин всегда был женолюб, хотя не мог (да и не пытался) наскрести в памяти ни одного случая в подтверждение.

— Прошу вас, — радовался Рыбин, обращаясь к одной Ольге Петровне, как будто Павла Кордина вовсе не существовало, — ваш приезд для меня подарок… Я живу в этом огромном сарае один, под присмотром моей сестрицы — старой террористки, которая меня не сегодня завтра пристрелит… Поп! (Спохватился наконец.) Тебя она чуть было не застрелила! Входите, господа, вы будете жить в этой комнате (распахнул широкую дверь из коридора).

— Погоди, Рыбин… Мы ведь по делу…

— Дело? Дело твое мы сделаем в полчаса… Приехал что-нибудь просить, правда? Ну, считай — выпросил! А что именно — скажешь…

— Неужели ты так всесилен, что дашь все, что ни попрошу?

— Какой вздор! Милая Ольга Петровна сейчас уснет от тоски! Прибирайтесь — и завтракать!

Завтрак был со спектаклем. Когда они втроем сели за стол, покрытый крахмальной скатертью и, уставленный графинами и бутылками, появилась, как из прошлого, как из памяти, та самая «курсистка». На ней была старая, потертая, с беличьей оторочкой шубка, и руки она держала в потертой муфте.

— Мы пришли вас судить, — сказала она, сдвинув брови над постаревшими глазами.

— Боже мой, это вы? — вскочил Павел Кордин. — Я так бы и не узнал своего очаровательного палача! Оленька! Я вам расскажу!

Рыбин хохотал, шутка удалась.

Ольга Петровна удивлялась резким переменам в поведении Рыбина. Он много пил, смеялся и вдруг по непонятной причине преображался в сухого, опасного чиновника.

И снова — есть, пить, смеяться.

Вечером на следующий день Ольга Петровна спросила:

— Павел… Вам никого не нужно посетить в Москве?

— Нет, Оленька, никого…

И добавил:

— По крайней мере, не в этот приезд…,

Тридцать третий год

53

Электрический чайник радовал Карла Краузе самим фактом своего существования.

Чайник был кругл, как подрезанный шар, из которого победно задирался толстый носик. Черная эбонитовая ручка торчала скошенно, придавая чайнику стремительность. Из широкой втулки волочился черный шнур, как хвост живого существа.

Всякий раз, когда Юлия Семеновна поднимала чайник, чтобы налить из него, Карл Краузе видел в нем свое уменьшенное отражение. Дмитрий Захарович сидел напротив и тоже поглядывал в сверкающую поверхность не без удовольствия.

— Серго поставил у себя рядом этот и «дженерал электрик», — улыбнулся Мануильский и вдруг, загоревшись глазами, наморщил прямой нос, превратив его в орлиный, и сказал гортанно, страстно: «Па-ачему у американцев кипит на четыре минуты раньше, чем у нас? Что у нас — времени больше, чем у них?!»

Юлия Семеновна рассмеялась, держа чайник на весу: Мануильский показывал Орджоникидзе очень похоже. Краузе тоже рассмеялся:

— Кому это он?

— Как кому, слушай, — отмахнулся Мануильский, продолжая