Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

не предъявленным для тестирования и оценки маленьким человеком. Наверное, многие, взглянув на краткое описание Елениной жизни, решат, что она была несчастна: без мужа и без ребенка, вечная дочь, замурованная в крошечной материнской двушке, где кухонная стена поросла черной плесенью. Но как было на самом деле, чего она хотела и что чувствовала? Елена говорила о любви только в общем смысле, ссылалась на примеры из кино и книг. Она никогда не рассказывала о собственных романтических историях. Говоря о семье, Елена всегда имела в виду себя и мать.

Февраль

Мои глаза, уставшие от долгого смотрения в экран, болят на солнце. После лазерной коррекции зрения они стали чувствительнее, и перед сном я разминаю веки, чтобы помочь выходу секрета мейбомиевых желез. Без этого может появиться небольшая опухоль – халязион. Она уже была у меня некоторое время назад. Тогда я начала писать чаще и дольше обычного, и роговица редко моргающих глаз стала сухой. Возвращаясь из мансардного кабинета вниз, в жилую часть дома, я ложилась на диван и зажмуривалась в ожидании, когда пройдет резь. Я не задумывалась о том, что значит слово «усталость» применительно к строению глаза, поэтому просто лежала в темной гостиной и ждала. Под веками кололо и болело. Потом левое веко стало краснеть, и на нем появился твердый бугор. Я все так же продолжала взбираться наверх к рабочему столу, включала ноутбук, писала, сканировала письма, блокноты и фотографии. Она умерла, и второй такой смерти не будет, поэтому мне хотелось все запомнить.

Я стою на ветру и хлюпаю носом. Вдалеке горбятся рыбаки – приземистые черные пятна надо льдом. Голова кругом от солнца и свежего воздуха. Я иду вдоль берега, думая: летом сюда будет не добраться. Сейчас я могу подойти к местам, где из воды растут высокие голые березы, где подлесок расставляет густые и цепкие ветви.

В дешевых темных очках, поцарапанных в кармане, пейзаж обретает нефтеподобные разводы.

Когда хоронили Елену, было холодно и влажно, сыпал мелкий снег. Я приехала в деревенских резиновых сапогах с флисовой подкладкой, но оказалось, что обувь, подходящая для прогулок с собаками, не годится для долгого стояния на одном месте. Стопы ощущали твердую мерзлую землю, колени ныли от ветра. Мне впервые стало стыдно за эти сапоги – окруженная своими бывшими учителями, я ощущала, что меня рассматривают.

Я люблю книги о женщинах, которые оказываются наедине с собой: погруженные в созерцание природы и борьбу с ней, переживающие кризисы и зависимости, они находят покой и мудрость, вглядываясь в утреннюю морось и жесткие складки скал. Слезящиеся от ветра глаза пытаются рассмотреть в ландшафте добрый знак, оставленный не лично для смотрящей, а для людей вообще. Вы не одни, и все пройдет – обещает кривое дерево, стоящее на небольшом каменистом холме посреди пахотного поля.

В феврале на нашей улице начинает вонять. Это свиной навоз – я знаю его запах по бабушкиной деревне. Там за сараем была черная яма, где я топила колорадских жуков. Мне запрещали к ней приближаться, пугая историями про детей, которые слишком сильно наклонились или оступились. Говорили, что яма с отходами глубокая, а ее содержимое – вязкое, совсем не похожее на воду, поэтому из него невозможно выплыть. Выходило, что, упав в навоз, ты становился приговоренным. Еще хлопаешь руками, кричишь, дергаешь ногами, вращаешь глазами и дышишь, но уже мертвец. Потом взрослые начнут тебя искать, осушат яму и найдут твое тело. Я представляла себе холодную мертвую кожу, покрытую черной коркой, и приходила в ужас, но все равно бегала за сарай. Я собирала колорадских жуков в спичечные коробки, чтобы посмотреть, как они тонут. Иногда ко мне присоединялась подружка Света, и тогда мы соревновались, кто дальше бросит жука. Мы следили за тем, как они сначала ползут быстро, а потом замедляются и встряхивают лапками после каждого шага. Наконец жуки увязали, бессильно дергались, но сдвинуться с места уже не могли. Свиной навоз был для меня одним из первых образов смерти. Вонючая черная жижа утверждала неизбежность конца.

Отвратительность. Бездонность. Внезапность. Топкость. Непобедимость. Вонь.

Слово «халязион» переводится с древнегреческого как «градинка». В день похорон Елены тоже шел град. Он начался ближе к вечеру, когда маршрутка выехала из Гродно. Видимость упала до нескольких метров, и микроавтобус едва полз. Град быстро кончился и вряд ли мог иметь отношение к этимологии слова, обозначающего закупорку мейбомиевых желез, но, если отринуть все призрачные связи, никакого объяснения и не останется. Текст утратит смысл и логику. Я почувствую себя брошенной.

Я открываю «Пятьдесят слов для снега» Нэнси Кэмпбелл и читаю, как она разгребает высокие сугробы вокруг съемного дома на севере Исландии. Она говорит, что приехала сюда писать книгу, но о снеге не получается просто писать – он требует также физической работы. Природа, даже задуманная как жизненный фон или объект наблюдения, принуждает к телесному погружению. В этом утверждении я узнаю свою деревенскую жизнь – то, что становится частью текста, начинается как телесное впечатление, мышечный труд.

Передо мной лежит папка, в которой – медицинские назначения, результаты анализов, кардиограммы, рецепты, протоколы ультразвуковых исследований. Я смотрю на тонкую красную линию, которая отражает биение сердца Елены, а потом кладу сверху такой же длинный клетчатый лист с взмывающей и опадающей линией – это сердце ее матери.

У меня тоже есть похожая папка. Там тоже есть заключение УЗИ почек, кардиограмма и результаты предоперационных исследований в клинике «Новое зрение». В папке Елены, однако, нет ничего о зубах – тогда как в моей полно дисков с томографиями и рентгеновскими снимками.

Иногда я пытаюсь вспомнить, как ощущалась какая-нибудь сильная боль: те несколько суток после удаления зуба мудрости, когда я следила за часами, ожидая, чтобы можно было принять еще одну таблетку «Кеторола»; тот раз, когда из-за последствий булимии желудок отказывался переваривать пищу, в животе словно вертели нож, а при любой попытке поесть рвало; те часы, когда я лежала с мокрым полотенцем на голове, и каждый звук усиливал мигрень. Ничего не вспоминается.

Тикток-блогер, у которого 573 тысячи подписчиков, рекомендует носить розовую футболку для лечения болезней легких. Ему пишут: «Спала в розовой майке (лиловой). Кашель прошел… Курить не хочу… Прекрасно!»

@Валентина Свиридо503 присоединяется к совету блогера: «Я помню, в детстве болела корью. Меня мама накрывала красным одеялом, и болезнь отступила. Я верю».

Ей вторит @fea.s: «Тоже в детстве болела. Да, и одеяло красное, и окно было красным занавешено».

User5077154365308 чуть более