Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

когда Карел умолял выдать за него дочь, доктор, сославшись на молодость Зденки и на ее собственное нежелание, категорически отказал ему. Тот пробормотал что-то вроде: «Вы еще меня вспомните…» и исчез.

4

Перед самым рассветом возбужденный доктор, вернувшийся откуда-то, вбежал в дом, широко распахнул окно и долго стоял возле него, прислушиваясь к артиллерийской канонаде.

— Слышишь, Ян? Советские войска перешли в новое наступление! — Он посветил ручным фонариком, нашел в темноте очертания фигуры Яна на кровати. Луч переполз на понимающе улыбавшееся лицо раненого, которое как бы кричало: слышу, хорошо слышу!..

Доктор осторожно повернул койку Яна к окну, и в этот миг дрогнула земля и раздался оглушительный свистящий звук, который перекрыл все звуки недалекого боя.

— Что это? — ошеломленно спросил доктор.

Небо полосовали фантастические молнии, заливая окрестность пульсирующим, режущим глаза светом, где-то далеко замерли дробные глухие удары и вспыхнуло огромное, вполнеба зарево. Ян радостными расширенными глазами смотрел в окно…

— Бог мой, это же «Катюши»!.. — воскликнул доктор и вопросительно взглянул на Яна; тот утвердительно прикрыл глаза.

По каменистому тротуару прогремели чьи-то кованые сапоги.

— Совсем близко день победы, Ян! — волновался доктор. — Такая сила, такая мощь!..

И тут же за окном раздался чей-то издевательский смех:

— Праздновать собрался, красный эскулап? Получай подарочек!..

— Ах ты, иуда! — доктор сразу узнал Карела но голосу и выхватил подвернувшийся под руки нож, но не успел высунуться в окно, граната влетела раньше. Страшный, раздирающий уши грохот и ослепительное пламя…

Зденка с матерью и сестрой прятались в это время в кухонном погребе. Когда от взрыва содрогнулся дом, девушка, преодолевая подступившую к горлу тошноту, открыла плечом крышку и вылезла наружу. Кашляя от удушливого дыма, кинулась в комнату…

— Папа!.. — в голосе ее был ужас. — Папа!..

Доктор молчал. Он лежал у порога, уткнувшись в него седой головой. Дочь с трудом перевернула его на спину и отпрянула, закрыв лицо руками.

— Мама!..

Когда запыхавшаяся мать подбежала к ним, доктор, последний раз вздохнув, затих.

Зденка, как слепая, хватаясь за угол ободранной осколками печи, с трудом поднялась на ноги. И только тут вспомнила о Яне.

— Ты жив, Янек?!

Ян остался жив. Увидев плачущую девушку, он тяжко вздохнул, в груди у него что-то забулькало.

А по улице, сотрясая каменную мостовую, шли танки с красными звездами на иссеченных осколками бортах. Шли усталые бойцы в плащ-палатках. В колонну со всех сторон врезались женщины с кувшинами и кружками в руках. Солдаты, не останавливаясь, с наслаждением пили холодное молоко, бодрящее виноградное вино и приветливо махали высыпавшим на улицу жителям пилотками и касками.

А словацкие партизаны, шедшие с ними в общем строю, проходя мимо дома доктора Йозефа, торжественно вздымали вверх оружие:

— С победой, доктор!..

Но доктор уже ничего не мог сказать им в ответ.

…Его похоронили на центральной площади села в братской могиле. Проститься с доктором Йозефом пришли жители — от мала до велика, партизаны, которым так помогал он, советские бойцы и офицеры. И лишь Ян, которому доктор завещал жить, не смог быть там, вместе со всеми, и это особенно угнетало его.

А в это время в партизанском штабе шел допрос Карела: его поймали на окраине деревни.

5

Минсылу, почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулась. Опять эти глаза… Вернее, один глаз раненого Максима Ковалева, пристально и вопрошающе смотрящий из бинтов. Что хочет сказать этот товарищ? Ах, если бы он мог говорить! Ей самой было мучительно видеть уже несколько дней этот требовательный и немного пугающий взгляд.

От волнения она выронила градусник. Ударившись о плиточный пол, он разлетелся вдребезги, и серебряные шарики, догоняя друг друга, весело разбежались в разные стороны. Минсылу поежилась: деликатный выговор от врача обеспечен. На днях, вот так же нервничая, разлила дефицитное лекарство, вчера разбила градусник и вот сегодня. Почему на нее действует этот взгляд? Хотя, ведь это тяжелораненый, нервная система расшатана, все чувства обострены… А вдруг? Нет, это невероятно…

Она замерла от неожиданного предположения. И стала торопливо листать историю болезни Ковалева. Вдруг он был вместе с Сарьяном? Идет война, а в ней бывает всякое, так говорили многие раненые, прошедшие через ее палату. Да, конечно же! Максим Ковалев тоже сражался на Втором Украинском фронте. И ранен в Чехословакии…

Она похолодела при мысли о том, что Ковалев знал Сарьяна и, быть может, даже встречался с ним на фронте… Минсылу ходила обеспокоенная. Ею овладело безудержное стремление немедленно спросить. Но от этого шага медсестру удерживало плохое состояние здоровья раненого. Пересилив нетерпение, она решила ждать подходящего момента и уже не так страшилась пристального взгляда Ковалева. Тем не менее Минсылу попросила перевязочных сестер освободить от повязок второй глаз Максима. Те охотно согласились и во время очередного дежурства встретили ее шутками:

— Получай двуглазого Максима!

— До свадьбы остальное заживет!

— Правую бровь смазали зеленкой и мазью, все в порядке, Минсылу!

В палату, будто сговорившись, собралось полно народу.

— На-ка, Максим, взгляни в зеркальце! — весело сказала одна из медсестер и поднесла к его лицу крошечный осколок зеркальца. Девушки, улыбаясь, окружили койку Ковалева.

— Это ничего, что маленькое. В него, Максим, всех своих заплаток не увидишь, ни к чему пока. Вот заживет все, хоть в трельяж смотрись!

Ковалев отличался покладистым нравом. Раненый есть раненый. И сейчас, поддавшись веселому возбуждению девчат, слабо улыбнулся.

Раны на лице его действительно рубцевались быстро. Через пять дней был снят первый лейкопластырь, еще через неделю — второй, потом — третий, последний. На их месте оставались лишь темно-розовые пятна.

Сестры — молоденькие и смешливые — постоянно вертелись возле Ковалева. Им доставляло удовольствие, по мере того как лицо бойца обнажалось от пластыря, подносить к его глазам все большие кусочки зеркальца.

К Ковалеву притягивало их и другое. Раненый солдат, лежа на приподнятой постели, опираясь спиной на подушку, рисовал карандашом. А девушкам его рисунки нравились.

Да, не рисовать Ковалев не мог, это была его страсть с детства. В госпитале же, в обстановке временного безделья, увлечение стало одним из основных его занятий. Тем более медсестры правдой и неправдой где-то доставали ему плотные белые листы бумаги, краски, карандаши.

Рисовал Максим чаще карандашом. Рисовал по памяти, с удивительным вдохновением, быстрыми, уверенными движениями. И листки с его рисунками мгновенно расходились по палате, вызывая одобрительные замечания.

— Глянь-ка ты, не дурно ведь получается!

Рисунками Максима интересовалась и Минсылу. Она подолгу рассматривала его работы. Особенно ей поправился портрет его соседа по койке.

— Вы совсем молодцом, Ковалев! — воскликнула она. — Как похоже получается. Вот грудь заживет, и окончательно выздоровеете. А насчет пятен на лице