Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Максим, внимательно вслушиваясь в ее плавную, с легким акцентом, речь, согласно кивал головой, и глаза его улыбались. Но тут же он часто-часто мигал глазами, а пальцы рук нервно теребили бахрому марлевой повязки на груди. Минсылу, внимательно следя за Максимом, с трепетом ждала, что он вот-вот заговорит и сообщит ей что-то важное. Но раненый молчал. Минсылу, прикусив губу, всякий раз нехотя отходила от его кровати…

Чутье не обмануло медсестру. Раненый, пока Минсылу стояла рядом, несколько раз порывался о чем-то спросить ее. Нетерпеливо посматривал на бумаги, лежащие на табурете, но так и не решился. Поэтому он, провожая ее взглядом, мысленно ругал себя: «Ах, как же так получилось? Опять ничего не спросил. Надо хоть на бумаге было написать вопрос. Сарьян же говорил, что его любимая находится в Ташкенте… Минсылу… Так зачем же робеть? Что тут зазорного? Ну, пусть даже не она, мало ли что в жизни? Но мне кажется, что эта сестричка и есть любимая девушка Сарьяна…»

Призадумался Максим, вспомнил своих однополчан и загрустил. А из-под острия карандаша уже текли другие рисунки из фронтовой жизни.

«Да, да! — твердил он себе. — Ты и впредь, Максим, все свои сокровенные мысли должен переносить на бумагу! Но переносить так, чтобы думы художника-любителя Ковалева и воина Ковалева слились воедино, чтоб рисунки сражались!..»

Рисовал Максим с неукротимым рвением, волнуясь. Он был уверен, что Минсылу, интересуясь его здоровьем, обязательно взглянет и на его новые работы. Так и случилась. Во время одного из дежурств Минсылу подошла к нему.

Возле койки Ковалева, как обычно, полукругом сидели ходячие больные. Максим, наклоном головы приветствовав медсестру, вновь углубился в свою работу. Но Минсылу успела заметить, как по его лицу нервно пробежало чувство смятения. Она старалась быть спокойной и, перебирая новые рисунки Максима, сделала для себя открытие: они стали другими, притом несравненно лучше, чем прежние; они о многом говорили; глядя на них, хотелось спорить…

Один из рисунков поразил ее: безногий раненый, в отчаянном порыве подавшись всем телом, смотрит на дверь палаты, в которой исчезает испуганно оглядывающаяся смазливая девушка… Слов не требовалось.

— Ясно… стерва эта больше не придет, — грустно вздохнул одноногий танкист и молча улегся на свою койку.

Второй рисунок изображал парня с раскосыми глазами, бережно принимавшего от кого-то винтовку. И надпись внизу: «Крепче бей врага, Сапарбай!»

Вот хирург, спасший от смерти, наверно, сотни людей. Сгорбив плечи от смертельной усталости, он сидит на стуле после тяжелой операции. Руки сложены на коленях.

А этот…

Дубовая роща у подножья горы. В разных позах отдыхают на коротком привале, солдаты. На переднем плане сам Ковалев, а рядом…

Минсылу, увидев на рисунке родные черты Сарьяна, коротко ойкнула. А затем, схватившись за горло, будто ей не хватало воздуха, другой рукой впилась в спинку кровати.

— Скажи, Максим, не Мирхалитов ли это?! Так он здорово на него похож… — сдавленным голосом выговорила она и, как-то враз обессилев, присела на табурет.

Встревоженные раненые оцепенело глядели на нее. А Ковалев побелел, растерянно опустил руку с карандашом и, судорожно глотнув воздух, как бы в ответ на вопрос медсестры из кипы рисунков вытащил еще один. На нем были изображены два автомата с именами «Катюша» и «Минсылу», нацарапанными на дисках. И подпись внизу: «С этими автоматами мы ходили на выполнение особого задания».

— Кто это… Кто эта Катюша? — непослушными губами спросила Минсылу, чувствуя, что говорит не те слова.

На лицо Ковалева набежала тень, он отвернулся. Минсылу, признательно взглянув на него, тихо вышла в коридор, прижимая к груди бесценные рисунки.

6

На другой день Минсылу вызвал к себе начальник госпиталя. Она встревожилась. «Что это могло значить? По работе у меня, кажется, никаких нарушений не было…»

Однако главврач, приветливо улыбаясь, сказал:

— Развеяться не хочешь немного, Минсылу? А то все в госпитале да в госпитале. Другие медсестры уже по три-четыре раза сопровождали тяжелораненых домой.

Она сразу успокоилась. Действительно, она ни разу еще не ездила в командировку. И сразу приняла такое предложение начальника:

— Я согласна. Кого сопровождать?

— Повезешь слепого сержанта в Киев…

Сборы были недолги. Через несколько часов они уже были в поезде. Правда, поезд шел до Украины не так быстро, как хотелось бы. Особенно после Москвы. Она увидела разрушенные станции, сожженные заводы, каменные остовы домов… Она близко увидела на земле шрамы войны. Сердце ее сжималось от боли и ненависти. Сдав раненого, Минсылу отправилась назад. Путешествие можно было считать благополучным, если бы на станции Брянск не случилось событие.

Обычно Минсылу, выйдя из вагона на остановках, прогуливалась по перрону. А в Брянске решила не выходить, да и стоянка была короткой. Она, присев к окну, стала наблюдать за стоявшим на соседних путях санитарным поездом, возле которого суетились железнодорожники.

— Один вагон у санпоезда отцепляют, — сообщили вошедшие попутчики.

— А раненых куда же?

— Наверно, по другим вагонам распределят, куда ж их девать. У их вагона, говорят, с буксой непорядок.

Увидев сестер, несших носилки, Минсылу вскочила с места.

— Помочь надо…

— Не успеешь, девушка! — схватил ее за рукав сосед по купе. — Трогаемся сейчас.

И поезд, словно дождавшись этих слов, двинулся с места. Прижавшись к окну, Минсылу провожала глазами скорбную цепочку санитаров, несших носилки между колеями. И вдруг…

— Сарьян! Сарьян!! — она забарабанила кулаками по толстому стеклу. — Остановите!..

Люди не особенно удивились. Во время войны бывали и не такие случаи. Но когда Минсылу кинулась в проход и вырвалась в тамбур, собираясь рвануть рукоятку стоп-крана, кто-то успел перехватить ее руку:

— Да ты сдурела, девка! Под суд захотела?

Минсылу, сразу же обессилев, прошла на свое место и села, обхватив голову руками. Так, покачиваясь в такт с движениями поезда, она просидела целый, наверное, час. Подняла глаза: за окном мелькали выбитые снарядами и бомбами сосновые перелески. Будто и не было никогда носилок с бессильно запрокинутым таким родным лицом.

Задумавшись, она не заметила, как кто-то осторожно поставил перед ней алюминиевую кружку.

— Сестричка, выпей-ка воды холодненькой. А то духотища в вагоне, не приведи господь. Выпей, выпей, полегчает.

Минсылу, судорожными глотками отпив из кружки, и вправду немного успокоилась. Но к горлу время от времени продолжала подступать спазма: слишком неожиданно было нервное потрясение. Ей даже стало совестно. Она стеснялась поднять глаза, посмотреть на людей. «Вот ненормальная! Всех взбудоражила. Да просто померещилось тебе, все время же о нем думаешь. Мало ли на свете похожих людей. А раненые вообще все