Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

— Показалось тебе что, милая? — пожилой старшина, тот, что поднес ей кружку, участливо смотрел на нее.

Минсылу смутилась.

— Нервы не выдержали. Близкого человека на войне потеряла. Думала, он…

Попутчики переглянулись, понимающе кивнули. И, словно сговорившись, начали вспоминать отдельные случаи, когда человек оказывался живым-здоровым.

— Ах, война, война…

Минсылу не спала ночь. Умом она понимала, что Сарьяна нет в живых. А сердцем никак не соглашалась с этим. Сердцу хотелось чуда. Перед глазами все плыли и плыли те носилки с раненым, очень похожим на любимого… И тоска опять терзала ее душу.

Еще в Ташкенте, выезжая в командировку, Минсылу заручилась согласием начальства, что на обратном пути она заедет в Башкирию, в родной Кайынлыкул. Сошла на станции Буздяк, по пути в деревушке Тирэкле у знакомых выпила чаю, выслушала положенную порцию охов и ахов и, попрощавшись, на попутной подводе тронулась дальше. Равнодушная ко всему на свете лошаденка, перевалив взгорок, пофыркивая, резво побежала по дороге. Земля, влажная от недавно прошедшего дождя, податливо скользила под колесами. Из-под копыт летели черные лепешки.

— Но, каурая, пошевеливайся!..

Незабываемый день… Лошадка, казалось, увидев знакомые избы Кайынлыкула, почувствовав возбужденными ноздрями пахучее сено, наддала ходу и теперь бежала, вскидывая голову и звеня мундштуком. Минсылу, глядя на развевающуюся под ветром густую гриву каурой, на крепкие ноги, отталкивавшие от себя землю, решительно взяла вожжи из рук пожилого возницы.

— Давайте я буду править, а то спать хочется.

Вот и родной аул. Минсылу соскочила с подводы. Ноги подкашивались. Ее охватило такое волнение, что она на мгновение прижалась к плетню. А первая, кто попалась ей навстречу, была Залифа-апай. Увидев Минсылу, она все поняла чутким материнским сердцем. Бросилась к ней, обняла ее:

— Здравствуй, здравствуй! Попрощаться заехала, видно, доченька… — и, не выдержав, заплакала.

Да, это, наверно, и было прощанием. Прощанием с юностью, с бездумными светлыми годами. Дни улетели незаметно. С Сайдой, ставшей уже агрономом, они до полуночи бродили по близким с детства местам. Молча, без слов понимая друг друга, постояли на берегу Базы. И лишь два имени не было упомянуто в их бесконечных беседах — имена Сарьяна и Хасанши. Слишком свежа была еще душевная рана Минсылу, а Сайда вообще относилась к своему прошлому, как к дурному сну.

Расставание было нелегким, какой-то осадок — то ли грусть, то ли сознание своей ненужности здесь — остался в сердце. Многие односельчане запомнили ее одиноко сидящей на подводе и прощально махавшей рукой. Это был и последний привет юности, и поклон людям, свидетелям ее первых шагов по теплой родной земле. Доведется ли снова вернуться сюда? Кто знает. Без НЕГО — не было смысла…

И даже когда Минсылу вернулась в Ташкент, настроение ее не поднялось. Она сразу же написала в деревню. Ответ пришел быстро. Залифа-апай — каждое слово ее дышало исступленной надеждой — писала:

«Глаза выплакала. И верю, что жив. Иначе жить не смогу. Верь и ты, надейся до конца, доченька…»

И она верила. Сердце так и не смирилось с мыслью, что все окончено. И в бессонные ночи, лежа в своей узкой постели, она рисовала в воображении его лицо, с каждым днем становящееся все более молодым и ласковым, таким, каким оно было в незабываемые дни в Кайынлыкуле.

7

Незаметно заканчивалось лето победного сорок пятого. В одних семьях была неописуемая радость, в других навсегда поселилась печаль, ибо с окончанием военных действий как бы навсегда обрывалась тонкая ниточка надежды на чудо — вдруг еще найдется, еще отзовется из нового освобожденного района… В Ташкент возвращались эшелонами победители. Вокзал расцветал в цветах и кумачовых лозунгах. Минсылу с матерью несколько раз ходили на вокзал и каждый раз возвращались со слезами. Им некого ждать. К ним никто не вернется.

Но однажды раздался робкий стук в дверь. Минсылу была после ночного дежурства дома. Она замерла на месте, слушая биение своего сердца. Стук в дверь стал для нее вестником нежданного горя… Но этот стук был робкий и в то же время уверенный. Она открыла дверь. На пороге стоял пожилой бравый солдат, в котором Минсылу сразу же угадала стекольщика Хайри-агая. Он изменился за годы войны. Стал стройнее, поджарее, словно помолодел. На выцветшей гимнастерке сияли боевые награды. Он стоял на пороге и застенчиво улыбался:

— Вот по дороге домой решил завернуть к вам на часок… Стучу и не знаю, здесь вы еще проживаете или уже уехали куда… Война ведь прошла, четыре года.

Минсылу обрадовалась ему, как близкому человеку, словно она никогда и не возражала против его прихода в их дом. Минсылу широко и приветливо улыбнулась:

— Ну, что вы!.. Как мы рады!.. Заходите!..

И тут же крикнула матери, которая возилась на кухне, приготавливая завтрак:

— Мама!.. Какой гость к нам пришел!

Мать, вытирая руки о фартук, выскользнула из кухни и замерла на полпути. Она верила и не верила своим глазам. Улыбнулась смущенно и счастливо:

— С приездом, дорогой Хайри! С победным возвращением вас.

И засмущалась. Краска бросилась ей в лицо. Она зачем-то поправила прядку волос.

— Проходите, проходите… Через порог не будем здороваться.

Хайри-агай старательно вытер о половик подошвы сапог, перешагнул порог, потоптался на месте, не зная, куда поставить свой вещевой мешок, который явно ему мешал. Потом бросил его на стул.

— Вот, приехал я и прямо с вокзала к вам…

— Садитесь, садитесь… В ногах, говорят, правды нет…

— И то верно говорят, — согласился он, никого не видя, кроме одной-единственной женщины, с думой о которой уезжал на фронт, с думой о которой прошагал нелегкими путями до столицы чужой страны и к которой ноги сами привели в родном городе, едва он сошел с эшелона.

— Счастливый вы человек, Хайри. Вернулись живым и невредимым. Вернулись, — повторила смущенно мать Минсылу.

— Благодаря вам, дорогая Магира… Все благодаря вам.

И с этими словами солдат расстегнул нагрудный карман у сердца и вынул потертый конверт. Из него извлек маленький вышитый платочек.

— Вот, который вы мне подарили в день отправки… Помните? Так я благодаря ему и выжил… От всех пуль, как броня, меня защищал…

С этими словами он приложил платок к губам, поцеловал его и протянул Магире:

— Вашу просьбу выполнил, дорогая Магира, возвращаю вот… Примите с благодарностью солдатскою.

Магира взяла платочек и приложила его к своей щеке, как самую дорогую вещь.

— Он самый!.. Какой вы, Хайри, человек верный…

Минсылу сердцем поняла, что она тут лишняя свидетельница. Она быстро собралась, объявив, что ей некогда, что ее