На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

в, возможно, судьбоносный момент в жизни верной подруги. Зинаида повернула голову, их взгляды пересеклись. Настя закрыла глаза, придержав дрожащие веки, будто давая понять подруге: держись, я здесь, я рядом.

— Останешься на катере, — продолжил Мыртя тихим, вкрадчиво-заговорщицким голосом. — Ответ на письмо Тэранго ты получишь сегодня до темноты. На твоей стороне все добрые духи нашей земли, — он посмотрел на желтый шар, выкатившийся на еще светлом безоблачном небе. — Тэранго сейчас тоже смотрит на луну, — вздохнул он, прикоснувшись к плечу Зинаиды.

Зинаида молчала, она подняла глаза на еще не полную луну, походившую скорее на яйцо, чем на шар.

— В нарту Аули будут впряжены четыре оленя, — Мыртя загадочно прищурил глаза, устремленные вдаль. — В моей нарте — три оленя, — он тяжело вздохнул.

— Боже, Душе святым, помоги мне, — прошептала Зина и перекрестилась на луну, откуда отражался, как ей казалось, взгляд Тэранго.

Настя заметила и перекрестилась двуперстным крестом: «Боже милостивый, помоги ей. Она заслужила счастье».

VIII

Зина поправила шаль на плечах, прошлась вдоль берега, остановилась, устремив взор вдоль реки, по этой извилистой блестящей дорожке, туда, откуда пришел катер. Она искала защиту у прошлого, она тщетно силилась вспомнить сон, приснившийся ей сегодня днем. Сон был о чем-то светлом, не зря же она проснулась в хорошем настроении. Но в деталях, в подробностях он никак не приходил, как бы она ни силилась. Думалось о чисто женском счастье. Почему-то оно уже не мыслилось без Аули; и Зинаида вдруг физически почувствовала тепло мужской ладони на плече. Она оглянулась, но никого рядом не было. «Папкины ладошки», — мелькнуло в воспаленном мозгу. Вдруг в ней зарождалось сомнение, верно ли она поступила, сорвавшись с места и, очертя голову, ринувшись в этот, как ей казалось, омут. Все, что с ней сейчас происходило, выходило за пределы ее понимания, за пределы здравого рассудка. Так она думала, стоя на берегу неизвестной речки, в ожидании встречи с неизвестным пока мужчиной.

Внезапно всплыло в памяти то страшное время. Почему именно сейчас так явственно в подробнейших мелочах вспомнилось то жуткое состояние, когда, присыпанная песком, боясь пошевельнуться, она ощутила себя вдруг спеленатым ребенком? Разве забыть ей прилипший к щеке соленый от слез песок и оттого теплый, как отцовская рука? А вот погребение отца выпало из памяти… Вдруг она вспомнила, что не хоронила отца — «не положено». «Не положено» было и проститься, но добрые люди помогли. Почему-то вновь вспомнились папкины ладошки. Не его ли ладошка недавно коснулась ее плеча?

Стоит ли удивляться тому смирению сотен и тысяч обездоленных людей, невинно осужденных, безропотно влачивших свое безрадостное и беспросветное существование, не имевшее благополучного конца. Но начало у каждого было свое, всегда неожиданно появившееся, как битое стекло в еде. И все же ее удивляло, как люди быстро приспособились к болям, стонам, витающему вокруг запаху тяжелого потного духа и унизительному окрику вертухая; к сжавшемуся личному пространству до размера койки у стены барака; до табурета за большим, грубо тесанным столом в столовой; до словно прибитой к рукам тяжелой тачки с песком…

Зина стояла спиной к катеру, к своим друзьям и, как ей показалось, к своему прошлому. Белая шаль мягко облегала плечи, от нее исходило приятное тепло. «Аули», — пронеслось в голове.

Тихо подошла Настя, прикоснулась к плечу подруги.

— Мыртя уже уехал? — спросила Зина у подошедшей Насти.

— Очнулась, — резко сказала Настя вместо ответа. — Я уже хотела водой тебя окатить. С полчаса, как уехал Мыртя. Пойдем чайку испьем, — она обняла подругу, направив ее к трапу.

— Что бы я без тебя делала? — Зина благодарно улыбнулась, привычно ступая вверх по ступенькам-ребрам на узком деревянном трапе.

— Тебе сюда чай принести?

— Да. Отсюда хорошо видно, — Зина оперлась на металлическое бортовое ограждение локтями.

— Возьми бинокль, — Володя, поправлявший швартовый канат, снял с шеи потертый кожаный ремешок, на котором висел капитанский бинокль. Он показал, как пользоваться прибором.

— Спасибо, но я никогда не пользовалась биноклем, — Зина приставила его к глазам.

Чумы значительно приблизились, но за бугром не видно было того, что происходит на земле. Да и можно ли было надеяться на то, чтобы разглядеть какие-то детали на таком большом расстоянии, если даже смотреть в бинокль?

— Вот и чай, — как можно веселее произнесла Настя.

Она подала кружку Зине.

«Все, все, все, — думала Зина, отпивая мелкими глотками горячий чай, — назад хода нет… Уже ничего изменить невозможно».

— Мосты сожжены, назад пешки не ходят, — промолвила она, опустив глаза.

— Больше оптимизма, дорогая! Зато пешка, устремленная только вперед, в конце концов превращается в ферзя, в королеву то есть, — Настя обняла подругу.

Если бы знала Настя, какая гигантская волна внутреннего протеста возникала в душе ее подруги, если бы могла она разделить эту тяжесть. Зинаида, вглядываясь вдаль, удерживала в ладонях остывающий чай. В голову пришла мысль — убежать, спрятаться, затаиться. Ее нервы были настолько оголены, что обрели способность предощущать, предчувствовать, а то и предвидеть. Предвидение рисовалось ей вполне благоприятным, но она боялась его встревожить, вспугнуть, она боялась его даже встретить.

Но более всего она боялась встретить холодное равнодушие или, не дай Бог, насмешливый взгляд, ироническую ухмылку, вызванную неверным истолкованием ее поступков… Ее тревожила неопределенность.

— Зина, Зина! — воскликнула Настя, вытягивая руку вперед. — Смотри!

Тут и Зинаида увидела, как из-за бугра появилась оленья упряжка.

— Сколько оленей? — спросила Зинаида, приставляя бинокль к глазам, но никак не могла поймать упряжку в объектив.

— Два. По-моему — два.

Подошел Володя, взял из рук Зины бинокль.

— Три… нет — четыре, — произнес он.

Палуба под ногами Зинаиды качнулась, в глазах потемнело, и она присела на металлический выступ, уронила голову на колени и зарыдала.

— Что с тобой? — испугалась Настя.

— Это едет Аули! — она посмотрела в лицо подруги, улыбнулась, а слезы заливали лицо.

Еще никогда Настя не видела свою подругу такой.

— Это Аули, Аули, Аули! Он едет за мной! — почти кричала она в истерике.

Настя принялась обнимать ее, вытирать слезы.

Когда подкатила нарта, Зинаида стояла у края трапа на катере. Плечи ее покрывала белая кружевная шаль, распущенные каштановые волнистые волосы чуть колыхал слабый ветерок, ее голубые глаза отражали всю синь надвигающегося вечера.

— Я Аули! — крикнул мужчина, резво спрыгнувший с нарты. — Я приехал за тобой, за моей женщиной. Зинаида! Не отвергни меня, — он поднял руки вверх, готовый помочь женщине сойти с трапа.

Она ступила на ступеньку, потом на другую; но, пошатнувшись, сделала несколько торопливых шажков и, наверное, свалилась бы с высоты, если бы