Чесночные баллады - Мо Янь

тусклый туман. Дикие шелкопряды, высоко поднимая причудливые, будто металлические, головки, машинально глодали напоминавшие жестяные пластинки тутовые листья, и этот скрежет пилой врезался Гао Ма в сердце. Выделения шелкопрядов с горошины величиной песочными железными опилками засыпали его вытянутые перед собой ноги. Гао Ма оперся спиной о тутовник и недоуменно разглядывал точно парившие в дымке над деревьями клокотавшие, как рябь на воде, цветы софоры. В сумеречные часы цветы софоры издают еще более плотный аромат, и в воздухе кружилась светло-желтая пыльца.

Потом поднялась луна, а синий небосвод украсили разрозненные желтые звезды. Вместе с катышками от шелкопрядов падали на землю и крупные капли росы, точно все это были исторгаемые звездами экскременты. А Гао Ма все сидел. Изредка решительные идеи побуждали его вскочить на ноги, но только он скрючивался, как идеи сами собой отступали. Иногда ему хотелось содрать с запястья наручники, но только он поднимал руку, как это желание само собой улетучивалось.

В воздухе раздалось хлопанье крыльев ночных перелетных птиц, и его глаза, будто наяву, увидели следы, блуждающими огоньками оставленные птахами, которые пролетели над макушками тутовников. Но при внимательном разглядывании ничего там не обнаружилось, даже нельзя было сказать, точно ли там вообще пролетали птицы.

Уже за полночь Гао Ма почувствовал страшный холод, в животе заурчало, словно наружу просились бесчисленные газы, но ни один газ так и не вышел. Он увидал Цзиньцзюй с красной котомкой на руке, с беременным брюхом она вертелась вокруг тутовников, обходила софоры и наконец с опаской подошла к нему. Цзиньцзюй встала в пяти шагах от него, в руке она держала джут. Ногти ее вонзались в джут, и кожа под ними из желтой обращалась в синюшную, а затем и пугающе пепельно-белую. Цзиньцзюй сказала:

– Братец Гао Ма, мне пора идти, я пришла попрощаться с тобой…

Гао Ма внезапно понял, что это дурное предзнаменование, через силу двинулся вперед, только ноги ему будто к дереву веревкой привязали, они не хотели двигаться, так что пришлось изо всей мочи тянуть руки, руки на глазах увеличивались, вот-вот должны были коснуться ее лица, кончики пальцев уже ощущали холод, исходивший от ее щек, и именно в этом промежутке между почти соприкосновением и невозможностью соприкоснуться его руки перестали растягиваться. Гао Ма отчаянно крикнул:

– Цзиньцзюй, ты не можешь просто так уйти, мы еще и одного счастливого дня вместе не ухватили. Обожди, продам я побеги чеснока, женюсь на тебе, обещаю, что ни ветерок тревожить тебя не будет, ни солнышко опалять тебя не будет, ни дождь орошать тебя не будет, ни снегом заносить тебя не будет, будешь ты дома за малышом присматривать, готовить нам еду – и все…

– Братец Гао Ма, ты размечтался, не продать тебе побеги чеснока, они все испортились… Пойдя против уездной управы, ты преступил закон, развесило уже повсюду объявления с твоим портретом управление общественной безопасности, хотят они схватить тебя… Я могу только взять и уйти с малышом…

Цзиньцзюй развязала узелок и достала оттуда магнитофон.

– Это тебе. Я его у второго брата прихватила для тебя. Я пойду, а ты теперь, пока будешь один, слушай машинку, когда тебе будет тоскливо и грустно…

Она повернулась и ушла. Красная сорочка обратилась в белоснежную тень.

– Цзиньцзюй… – завопил Гао Ма и самого себя пробудил ото сна.

Он остолбенело уставился на взошедшую по юго-восточному краю небосвода половинку белой луны и раздосадовался. При воспоминании только что увиденной сцены душу Гао Ма охватил ужас, он снова и снова высчитывал: не вчера, а сегодня должна была родить Цзиньцзюй.

Он наконец-то поднялся, как в прошлом году, когда вставал между джута и перчиков в Цанма. Тогда уже смеркалось. Когда он встал, из него с десяток раз шла кровь. Братья Фан отличались жесткими сердцами и беспощадными руками, они почти что доставили его на встречу в преисподнюю к Янь-вану. На счастье Гао Ма, он не умер благодаря спасительным пилюлям помощника Яна и заботам жившей по соседству сестрицы Юй, на счастье Гао Ма, через три дня сестрица Юй передала ему послание от семейства Фан: соберешь десять тысяч юаней – получишь в жены Цзиньцзюй, с тебя – деньги, с нас – товар. Гао Ма помнил, как от такой неожиданной радости он разрыдался. Сестрица Юй добавила: вот же никчемные люди Фаны, дочь как скот продают! И помнил он, как сказал: сестрица, я плачу, потому что рад. Десять тысяч я заработаю, деньги неживые, а люди живые, повыращиваю и попродаю я побеги чеснока, и самое большее через два года смогу взять Цзиньцзюй в жены…

Побеги чеснока! Все беды от этих побегов чеснока! Из-за них я попал в это местечко. Гао Ма к востоку упирался в тутовники, к западу бился о софоры, к югу ударялся о тутовники, к северу таранил софоры, так и наворачивал он круги в рощице тутовников и софор, когда вдруг темные тучи заволокли луну и со всех сторон вознеслись стены, дьяволы ему преграды чинят! Честным трудом даже проклятый человек может здравствовать десятки лет, так что к нему никакие духи и демоны не подступятся! Гао Ма, а вот ты с самого знакомства с Цзиньцзюй, с того момента, когда взял ее под руку, познал одни несчастья!

Раздел третий

Полночи провертелся Гао Ма в рощице меж тутовников и софор. Только на рассвете очнулся он от мира чудовищных наваждений. И ощутил, что, не считая чуточки жара в пазухах сердца, все его тело промокло сверху донизу. Застилавшие глаза отеки значительно уменьшились, и Гао Ма почувствовал успокоение. Поднялось красное солнце и потихоньку согрело ему кожу, и он ощутил радость. Заворчал желудок, а потом разразился несколькими десятками промерзших газов, прочищая кишечник. Ничего дурного с его внутренностями не случилось, и он ощутил надежду. Вернувшись в сознание, Гао Ма поборол в себе желание немедленно устремиться в деревню и повидать Цзиньцзюй. Он догадывался, что те двое полицейских засели с винтовками у него дома, ждут, когда он сам к ним в сеть угодит, только идиот пойдет средь бела дня в деревню. Гао Ма решился идти ночью. Даже если Цзиньцзюй сегодня и родит, под присмотром ее матушки ничего дурного случиться не должно, мать остается матерью, сколь бы дурной она ни была.

«А что потом? – Успокоившись, он задал себе этот вопрос. – В Тяньтан тебе вообще лучше не соваться, наручники тебе там уже надели на левую руку. Ночью повидаешь ты Цзиньцзюй, убежишь ты в Гуаньдун, на север, будешь деньги зарабатывать и потом Цзиньцзюй с малышом к себе