Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

занятость, Лутули выбрал минуту и заскочил к нам в Софиатаун. О, как было приятно вновь ощутить его крепкое рукопожатие, увидеть добрую лучезарную улыбку. Он вновь всех нас очаровал своей скромностью и непосредственностью.

Правительство поспешило наложить на него домашний арест, теперь он не мог ездить по стране и выступать на митингах. Но он тайно продолжал свою работу, использовал любой повод, чтобы появиться перед людьми, и делал все, чтобы народ знал, что он жив, и чтобы эта весть придавала людям силы.

Было больно смотреть, как трудно папе напускать на себя беззаботный вид, когда все ясно понимали, что он готовится к самому худшему. Он не видел выхода, не знал, что предпринять, чтобы спасти наш дом. Это прорвалось у него как-то вечером, несколько недель тому назад.

— Единственное, что нам остается, — сказал он безнадежно, — это надеяться, что указа о переселении не будет!

Но указ все же появился. Джимми первым узнал об этом. Он с горечью сказал:

— Альберт Лутули может сделать столько же, сколько и мы, то есть ничего. Никто не сумеет спасти нас. Сдаваться мы не хотим, а устраивать демонстрации нецелесообразно. К нам подсылают провокаторов, и все оканчивается кровавой дракой. Сопротивляться с оружием в руках бесполезно: в распоряжении властей полиция и армия. Кто устоит против таких сил?

— И все же надо что-то делать! — вмешался Майкл. — Нельзя сидеть сложа руки.

— Не расстраивайся, мальчик, — ласково ответил папа. — Нам не придется сидеть сложа руки, когда мы уедем отсюда.

— Но мы никуда не уедем! — воскликнул Майкл. — Папа, ну пожалуйста, не думай об отъезде! Умоляю тебя! Не будем говорить о том, что мы станем делать на новом месте. Давайте подумаем, что предпринять, чтобы остаться!

Прибежал Пауль, старший сын дяди Джереми, и сказал, что полчаса тому назад к церкви Христус-Конинг на «фольксвагене» подъехали два незнакомых молодых африканца. По пути к нашему дому они уже побывали в двух барах. Сейчас сидят в заведении, которым владел предатель Мосс Хелли. Теперь там новый хозяин — Диззи Воортинг, мулат из Александры. Он был почти всегда пьян и поэтому не вызывал у нас доверия.

Из окон его бара наш дом был отлично виден. Поэтому дядя Джереми не без оснований решил, что это шпики, которые будут следить за нашим домом, и послал Пауля предупредить нас, что в случае опасности он опустит жалюзи в витрине своего магазина. Они так скрипят, что не услышать их скрежета невозможно. В то же время этот условный знак не вызовет подозрения у тех двоих. Мы уже не раз пользовались подобным сигналом.

Приход Пауля оказался кстати. Он прервал тягостный разговор. Роза принесла бульон и заставила Майкла поесть.

Потом снова явились те же агенты, что были у нас в позапрошлую ночь. Они перерыли весь дом, а потом один из них сказал папе, пытливо глядя ему в лицо:

— Твой сын в последнее время приходил сюда каждую неделю.

— Это правда, — согласился папа.

Значит, предатели уже донесли об этом в полицию.

Агент добавил:

— Для вас будет лучше, если потом не окажется, что он был здесь и сегодня.

Счастье, что Майкл давно не жил с нами и всей округе об этом было известно. Иначе полицейские арестовали бы кого-нибудь из нас и стали бы пытать.

В последнее время у них вошло в моду арестовывать близких родственников разыскиваемого человека и пытать до тех пор, пока кто-нибудь не скажет, где скрывается нужный им человек.

Излюбленная пытка полицейских — «статуя». Эту пытку они позаимствовали у португальцев в их колониях. Заключается она в следующем: мелом чертится маленький круг, в него ставят пытаемого человека, и сутки, а то и двое не дают ему шевельнуться. Те, кто испытал эту пытку на себе, говорят, что от нее можно сойти с ума.

Когда агенты ушли, мама потребовала, чтобы мы задвинули шкаф, хотя Майкл просил еще с ним побыть. Но мама заявила, что он устал, и оказалась права. Уже через несколько минут Майкл спал.

Папа вышел на улицу разведать обстановку. Он вернулся через полчаса и рассказал, что два неизвестных парня все еще сидят в заведении Диззи Воортинга за столиком у самого окна и не спускают глаз с нашего дома.

Так как нам предстояло дежурить всю ночь, папа распределил время, когда чья очередь. А меня тем временем послал в поселок шахты Сандорф, где последнее время Майкл снимал комнату, и велел расспросить о нем, делая вид, что я не знаю, где он находится.

— Сначала постучи в его комнату, — учил он меня. — Если увидишь кого-нибудь на лестничной площадке или внизу, спроси, где Майкл. Скажи, что тебе нужно с ним поговорить, потом потолкуй с соседями, не видели ли они его. И всякий раз не забудь назвать себя.

Я понял. Возле квартиры Майкла наверняка крутились осведомители. Они побегут сообщить в полицию, что я приходил и у всех расспрашивал о брате.

— Конечно, в полиции не очень-то поверят, что мы не знаем, где Майкл, — сказал папа, — но все же наблюдение за нашим домом ослабнет.

Шахта Сандорф находилась недалеко от Софиатауна. Проехав полчаса на мотоцикле, я увидел большие бело-желтые отвалы пустой породы. Около золотодобывающих шахт всегда высятся терриконы. Немного подальше виднелись темные, четко очерченные при свете ярких звезд силуэты лифтов.

Через несколько минут я был уже на месте. Поселок располагался на обширной площадке, окруженной забором метровой высоты. За ним тянулись длинные ряды серых бараков, между которыми пролегли широкие песчаные полосы без всяких признаков растительности. Возле бараков не было ни деревьев, ни кустарника.

Я хорошо знал такие поселки. Ведь до того, как я получил место учителя в колледже святого Эдварда, мне пришлось долгое время быть священником в одном из шахтерских поселков. Отсутствие растительности в них объясняется очень просто — на голом месте легче держать под прицелом взбунтовавшуюся толпу. По той же причине бараки строились на большом удалении друг от друга, а ряды домов были отделены песчаными полосами в пятьдесят метров шириной, и нигде ни единого забора или какой-либо хозяйственной пристройки, за которой можно было бы спрятаться.

Кое-где виднелись бараки побольше, в два, иногда три этажа. Это были казармы для одиноких мужчин, семьи которых остались в сельской местности или в городе. А в центре поселка стояла церковь, публичный дом, больница и грязный бар, битком набитый по вечерам.

При въезде на территорию поселка пришлось предъявить паспорт полицейскому-африканцу, восседавшему на стуле с ружьем на коленях. Обычно в поселки пропускали беспрепятственно, а паспорта проверяли