Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

свою расовую принадлежность. На вопрос, есть ли у них документы, подтверждающие принадлежность к племени пондо, они при регистрации в прошлом ответили «нет». Питер сжег все, что могло напомнить о его происхождении, в том числе и метрику, где было написано имя его матери Анны Ваес. Буры, имевшие детей от черных женщин, иногда, правда очень редко, давали детям свои имена. Всякое упоминание голландского имени матери было теперь для Питера опасно.

Он мог спокойно сказать, что у него нет документов, потому, что многие черные их действительно не имели. Чиновники посмотрели на Розу и Питера и, не колеблясь, решили, что оба они явно выглядят как пондо, и записали им в паспортах в графе «национальность» — «пондо».

Но вот их дети — Андре и Пенни — были типичными цветными. Когда они родились, это не бросалось в глаза, но с возрастом становилось все очевиднее. Оба светлокожие (а Пенни даже почти белый), с тонкими губами и прямыми носами. Они были необыкновенно красивы. «Мои аристократики», — называла их Роза с гордостью. Но порой с тревогой и грустью говорила: «Хоть бы они были не такими красивыми…»

Роза и Питер старались не показываться вместе с детьми. Никогда не гуляли вчетвером, разве только далеко от Йоханнесбурга, среди холмов Ваале, куда мы все вместе ездили на пикники или в отпуск. По воскресеньям дети часто бывали у нас, где их внешность не так бросалась в глаза. Ведь у папы и Сандры тоже был светлый цвет кожи, узкий нос и продолговатый, как у европейцев, разрез глаз.

Эти предосторожности помогали. До сих пор все обходилось, и никто не задавал вопросов об Андре и Пенни. Но Роза да и мы все знали, что рано или поздно кто-нибудь обратит на детей внимание. Возможно, это будет один из предателей, которые теперь окружали нас со всех сторон. Он внимательно присмотрится к двум ребятишкам со светлым цветом кожи и донесет в полицию.

Роза и Питер уже подумывали, не отправить ли детей к родственникам Питера в Кейптаун, куда он ездил довольно редко, поскольку путь туда неблизкий. По рождествам родственники обязательно присылали Питеру и Розе поздравительные открытки. Они, несомненно, позаботились бы о детях. Но Роза и Питер боялись это сделать, так как по закону о расселении по группам никто не имел права покидать «район своей группы» без разрешения. Кроме того, усложнилась процедура выдачи паспортов и всякие поездки стали особенно опасны.

Африканцы, которым был определен «район проживания», покинув его, рисковали попасть в тюрьму. А те, кто подлежал переселению и уезжал из дому более чем на один день, каждый раз страшились, что их не пустят обратно.

Дядя Джереми на своем фургончике довез нас до улицы, где находилось бюро регистрации. Подъехать к зданию мы не смогли, так как вся улица была запружена народом. Мы с большим трудом пробрались сквозь толпу. У входа дежурили два полицейских, один из них с автоматом. Толпа возмущенно шумела и поносила полицейских на чем свет стоит.

В здание нас не пустили. Через открытую дверь было видно, что приемная забита людьми. Вдруг на пороге появилась Роза вся в слезах.

— Нас разлучают! — крикнула она. — Папа! Мама! Нас разлучают!

Полицейские втолкнули Розу в здание. Папа попросил разрешения поговорить с дочерью. Мама требовала, чтобы нас впустили, и наконец мы добились своего.

— Нас разлучают! — рыдала Роза, когда мы вошли в приемную.

Питер был совершенно подавлен. Мы никогда не видели его таким. Он занимал в газовой фирме солидный пост, был там единственным сотрудником, знавшим, помимо голландского, английского и пондо, еще два африканских языка. Питер возглавлял отдел по приему жалоб и выполнял эту трудную работу с большим тактом. Кроме того, он подрабатывал по вечерам, ведя бухгалтерию у многих африканских торговцев Софиатауна.

Сейчас этот человек был в полной растерянности.

— Что нам делать? О, что же нам все-таки делать? — твердил он в отчаянии, держа ребятишек за руки. Андре тогда исполнилось шесть лет, а Пенни четыре. На Пенни было серое платьице с белым воротничком, а на Андре темно-синяя тенниска.

До чего же они были прелестны, большеглазые, с прекрасными тонкими чертами лица! И впрямь маленькие «аристократики», как называла их Роза. Но как они отличались, о да, как разительно отличались от Розы, Питера и всех нас…

— Что случилось? — спросила мама. — Скажи же, что случилось?

— Мы погибли, — плакала Роза.

— Да нет же!

Она отвела Розу в сторону, чтобы дети не слышали.

— Не говори так. Ведь вы зарегистрированы как пондо.

— Словно это теперь поможет, — всхлипнула Роза. — Нас предали! Кто-то нас выдал. Это совершенно ясно. Донесли, что дети на нас не похожи. Полицейские задержали Андре и Пенни на улице. А потом пришли за нами. Как могли они узнать, что Андре и Пенни наши дети? Кто-то показал полицейским, где они живут.

Пока отец разговаривал с Питером, я увел Андре и Пенни в глубь приемной.

— Почему мама плачет? — спросил Андре, смотря с удивлением на Розу. — Ведь мы уедем не надолго, а потом вернемся. А может быть, еще и не уедем. Или поедем все вместе. Папа сказал, что он еще не знает.

Я понял, что Роза и Питер уже поговорили с ними.

— Я не хочу уезжать, раз мама плачет, — заявил Андре, и у него задрожали губы. Увидев слезы в глазах Андре, Пенни неожиданно громко расплакалась.

Я сел на стул, посадил ее на колени и успокоил сказкой. Пенни очень любила сказки, и, когда я навещал их, мне приходилось всякий раз рассказывать самые длинные сказки, потому что девочка никак не хотела расставаться со своими любимыми героями. Когда в конце сказки я говорил, что главные герои поженились и у них было много детей, Пенни всегда спрашивала, как их звали и в какие игры они играли.

Приемная была полна таких же семейных пар, как Роза и Питер: сами они выглядели типичными африканцами, а дети были явными метисами. В толпе оказался и индиец с молодой черной женой.

Вероятно, предателям дали специальное задание выискивать детей от смешанных браков, потому что большинство родителей трудно было заподозрить в смешанном происхождении.

Успокаивая Пенни, я не сводил глаз с папы и мамы. Они были очень встревожены, и разговор с Розой и Питером явно не клеился. Беседа перемежалась томительными паузами, когда никто не знал, что сказать.

В глубине души каждый предчувствовал, чем это кончится. Вопрос был лишь в том когда. Сколько у нас еще времени?

И все же люди не могли не цепляться