На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

«Они только по рецепту», – сухо сказал фармацевт.

У меня был единственный аргумент, обычно работающий только с российскими фармацевтами.

«Bitte», – сказала я и зажмурилась.

Фармацевт помолчал и сказал: «Ладно. Плати наличными».

Сверху на упаковку он положил упаковку бумажных салфеток. Я выбрала себя без рецепта и чужой подписи. Тридцать евро – столько стоит свобода быть собой.

* * *

После расставания мы часто пытались выяснить, почему у нас ничего не получилось. Обсуждали деньги, взгляды и ценности. Мне хотелось стабильности, ему – творчества. Он считал мое поколение неолиберальным, выговаривая это слово с некоторым презрением. Я считала, что его ценности для меня слишком левые. Я выросла с родителями в однокомнатной квартире, он – в доме на берегу озера в Баварии. Я пошла работать в двадцать один год, потому что хотела быть самостоятельной, а он считал, что это слишком рано, еще можно поучиться. Ему нравился порядок на кухне и отсутствие капель на раковине, я ела что попало, и чистота кухонных поверхностей меня не заботила. У меня вообще не было кухни. Он ходил на выставки, чтобы смотреть на искусство, а я – на людей.

Питер сказал, что я была единственной женщиной, от которой он хотел детей. Я вспомнила ужас в его глазах и подумала – вдруг я додумала в них тот ужас, который ожидала увидеть? Он ответил, что испугался за меня. Страх – плохой фундамент для семьи. Через некоторое время мы уже ничего не боялись, но знали, что вряд ли когда-нибудь будем вместе.

* * *

Однажды я позвала Питера кататься на лодке. В Берлине есть Остров Юности, это анклав чистого гедонизма в Шпрее, рядом с Трептов-парком. Мне хотелось покататься на катамаране, покачаться в воде, отплыв от всех подальше. В пункте проката оставались канадские лодки, похожие на пластиковый банан с двумя прорезями. Питер принес с собой музыкальную колонку, а я два пива для храбрости.

Когда мы уже достали кошельки, я спросила у кассирши:

«А она точно не перевернется?»

Кассирша серьезно посмотрела на меня и ответила: «Мы таких гарантий не даем, может, и перевернется».

«Со мной не перевернется, бояться нечего», – сказал Питер и взял весла.

Первые десять минут мы гребли быстро и слаженно, чтобы отплыть от всех подальше, уворачивались от семейных яхт и туристических корабликов. Нам с берега махали люди, а мы им улыбались. Я не махала, чтобы не потерять весло.

Мы проплыли мимо странного сооружения, похожего не на дом, а на хижину на воде. Питер рассказал, что если собрать три плота вместе, то их можно зарегистрировать как отдельный остров, свое царство гедонизма. Сначала я не понимала, как грести, но потом разобралась. Вода была темной, но, если зачерпнуть рукой, в ладони она оказывалась прозрачной. Все было на поверхности – тина, ветки и иногда пивные банки.

Сдав лодку, мы расселись в лежаках и пили пиво. Питер раскрыл книгу, я рассматривала детей и собак. Возможно, неправильно их сравнивать, но они все были органически счастливыми.

Летом в Берлине вечер наступает тихо, неслышно, как кот подходит к добыче на мягких лапах. А потом всегда внезапно гаснет свет. Мы ни о чем не разговаривали, хотя чувствовалась недосказанность. Когда мы оставались наедине, мы почти всегда начинали выяснять отношения. Почему вышло так, а не иначе? Почему мы больше не спим друг с другом? Почему из нас не получилось семьи?

Я тоже не обо всем рассказывала Питеру, но не признавалась себе в этом. Когда он просил меня что-то сделать, и я уже знала, что делать я этого не буду, вместо твердого «Нет» я отвечала: «Можно попробовать». В этих спорах я не оставляла за собой последнее слово, я предпочитала отмалчиваться вместо того, чтобы сказать правду. Правду можно было сказать, когда терять уже нечего. А оказаться с правдой вслух и наедине представлялось мне невыносимым.

Мы просто не подходили друг другу. Это знание оказалось таким простым и сложным одновременно, как будто бы долго разгадываешь последнее слово в кроссворде, которое точно знаешь, но не можешь вспомнить. В детстве мама говорила, что разошлась с моим отцом, потому что они «не сошлись характерами». Я долго думала о том, как это – сначала сойтись, а потом не сойтись характерами. Не знаю, как быстро мама это поняла. Я поняла только когда все остальные варианты закончились.

Питер читал книгу, а я разглядывала его ресницы, как он хмурит брови. Его отец показывал мне его детскую фотографию, и сейчас он сидел в лежаке с таким же взглядом, как на том снимке. У нас могли бы получиться красивые дети, а получился только один красивый июньский день.

Теперь Питер собирал свои вещи, а я шла к себе домой, держа в одной руке пакет из плотного пластика. Пластик обжигал мне тыльную сторону ладони и резал пальцы. Было темно, как бывает осенью в семь утра и в пять вечера. Я вспомнила, как уходила от него тем же маршрутом рано утром, когда Питер узнал, что его отец, Уве, при смерти. Они с Питером были ужасно похожи – оба красивые, статные, с одинаковыми носами, походкой и интонацией, – и нежно любили друг друга, как любят только выросший сын и постаревший отец.

За день до этого Питер позвонил мне. Я стояла в спортзале и поднимала гантелю. Он попросил приехать и сказал, что с отцом что-то не так. В один момент я оглупела и не знала, что делать – выходить из зала прямо сейчас или позаниматься еще десять минут. В таких случаях всегда хочется обратиться к опыту предков – как будто внутри нас есть невидимый протокол, где прописано, как нужно вести себя в такой ситуации.

Ехать мне не хотелось. Что говорить в таких случаях? Как себя вести? Протокольные листы внутри меня оказались пустыми. В моей семье было не принято выражать сочувствие, обычно сразу предлагали помощь в решении проблем. Я села в электричку и стала обдумывать, что говорить, как будто мне нужно было вести важную встречу. Чувство, что произойдет что-то ужасное и непоправимое, сдавило меня изнутри. Кроме смерти все поправимо. Потрогала волосы – у шеи сырые. Из открывающихся дверей электрички дул ледяной ветер. Намотав шарф на голову, как платок, я вышла на остановку раньше, чтобы дать себе дополнительное время подумать. Но думать было не о чем. Нужно было просто идти.