На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

по вождению говорит, что я умница. Пока я сижу с ним в машине, я приобретаю знания, которые учусь применять за пределами машины – мягко притормаживать перед препятствием, замечать знаки и помнить, что иногда ошибаться – это нормально.

Я сдаю на права с первого раза, но думаю, что это заслуга инструктора. Ищу дачу в аренду на лето и выезжаю на бывший аэродром Темпельхоф, чтобы увидеть звезды. Небо тут темно-синее, как глаза младенца. Меня не берут на работу в книжный. Вместо летнего отпуска я занимаю у друзей денег на ремонт, разбираю мебель и избавляюсь от половины вещей, купленных на пике депрессивных эпизодов. Впервые за долгое время вижу голые, неровные стены своей квартиры, прохожусь по ним белой краской.

В подъезде подбираю лист монстеры и ставлю ее в банку с водой. У меня никогда не было растений, и я не знаю, что с ней делать. Через пару дней у монстеры просыпается тяга к жизни. То, что под ней нет почвы, не значит, что она не может пустить корни.

Сны, как фильмы, идут на английском языке с русскими субтитрами. Выучив немецкий, я почти перестаю им пользоваться в Берлине, так и не справившись со стеснением. Мне дают туристическую визу в Штаты, хотя я прихожу на собеседование без паспорта. Я устраиваюсь на работу, куда я не подхожу, и увольняюсь через полгода. Раз в три недели выбираю один и тот же цвет ногтей. Полеты в Москву стоят 150 евро еще полгода. Очень скоро поездка в среднем будет занимать 12 часов и стоить как половина моей зарплаты.

В мае в Берлине цветут только липы. Их запах создает ощущение, что вот-вот наступит лето. Оно заканчивается быстро и ярко, как новогодняя ночь. Вместо того, чтобы строить корпоративную карьеру, я выбираю обычную, не амбициозную работу и в свободное время пишу тексты. Из Москвы ко мне переезжает кот, найденный в гараже. Встречаю хорошего человека и через три недели признаюсь ему в любви. Бабушка не спрашивает, хороший ли он человек, она и так знает. Я часто разговариваю с ней, и мы сближаемся, когда самолет, в котором я сижу, поднимается выше облаков.

В моих глазах Берлин научился принимать самые причудливые формы – на секунду померещятся то брандмауэры на Васильевском острове, то новостройки в Чертаново, то строгие доходные дома Милютинского переулка. Каждый день я пересекаю мост через Шпрее, лавируя между туристами, и замедляю шаг. Кажется, что я снова влюблена в Берлин, как раньше, только теперь у меня нет к нему завышенных ожиданий. Теперь это город, где я ориентируюсь по почтовым индексам, знаю, где могу пройти с закрытыми глазами, и куда прилетая, чувствую, что я дома, дома, дома, дома, и домее уже быть не может.

3

Мне пять лет. Зима, бабушка забрала меня с танцев, и мы идем от метро до дома. Отец идет с нами, как тень, я этого не помню. Бабушка рассказывала, что всю дорогу – три перекрестка и две улицы, – я делала вид, что не замечаю его, и только у подъезда закричала «Папочка!», как будто бы он только что появился.

Мне шесть лет. Отец ведет меня в кино на «Историю игрушек» в гостиницу «Пента» на Олимпийском проспекте. Сеанс еще не начался, и отец курит у входа в зрительный зал. Он всаживает бычок в светлый песок напольной пепельницы, устроенной так, чтобы не было дыма. Мне так нравится ее исчезновение, что я засовываю ладонь вслед за ней. Отец злится, и так я впервые вижу его настоящим, а не воскресным отцом. Он отправляет меня мыть руки, они пахнут потухшим табаком, как кошачьей мочой. Мы смотрим кино, он отвозит меня домой, дальше я снова ничего не помню. Мне семь лет. Меня приняли в музыкальную школу, и я хожу в подготовительный класс, чтобы меня взяли в художественную. Каждое воскресенье меня привозят к деду, он учит меня рисовать. За окном идет снег, а у двери на кухне лежит его угрюмый огромный ротвейлер, Бетка. Я не понимала, зачем мой дед завел такую страшную, злую собаку, потому что в отличие от нее дед добрый и красивый.

Бетка ревнует меня к деду и оскаливается на меня с рыком, стоит мне к нему приблизиться. Дед утешает ее – мол, хватит, ну что ты, – и уходит в кладовку за мольбертом. Следующий час мы рисуем голубого зайца, точнее дед рисует, а я подаю ему краски, и иногда он легонько водит за кончик моей кисточки, как будто эта изящная линия моя. Потом он говорит, что у него кое-что для меня есть, и приносит алюминиевые тюбики с масляной краской. Дед разрешает мне выдавить немного на пластиковую палитру и рассказывает, что вот эта, похожая на горчицу, – золотистая охра, а сгусток цвета ночи – берлинская лазурь. «Ла-а-азурь», – повторяю я, это слово кажется мне таким же вкусным, как глазурь, и мягкая «р» тает на конце языка.

Меня завораживает, что краску можно потрогать и что она не растекается, как гуашь, а застывает, как пластилин. Я прошу показать мне еще, и он достает лимонный кадмий, газовую сажу и цинковые белила. На самом деле я не очень люблю рисовать, но мне нравится слушать голос деда и нравится к нему приезжать – он кормит меня колбасой, никогда не повышает голос, даже если мои линии косые, и учит меня непонятным словам, как будто создает наш с ним отдельный язык.

Мы съедаем по бутерброду и идем на заснеженную Петровско-Разумовскую аллею на прогулку с Беткой. Следующий час она в центре его внимания, и почувствовав себя главной, Бетка даже разрешает себя погладить, хотя обычно она раздражена моим присутствием. Дома дед задергивает шторы, включает телевизор, и мы ложимся на узкий диван, чтобы посмотреть серию «Команды А». Ветка лежит на ковре, охраняя наш тихий час. Дед прерывает тишину и спрашивает: «Папа звонит?» Я отвечаю, что не звонит. Дед говорит: «Тогда я сам ему позвоню».

Меня не берут в первый класс художественной школы, не хватает техники.

На майские праздники дед умирает.

Отец не звонит.

Мне двенадцать лет. Отец снова появляется, но я больше этому не удивляюсь. Мы идем в книжный магазин «Москва» на Тверской, и среди всех книг почему-то покупаем мне адресную книгу в черной бархатной обложке. Мы гуляем по Москве и говорим о погоде, о книгах, он рассказывает про свою поездку в Тибет и