Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

опасности, — я привлекла на помощь забытого на перроне мальчонку, ничего не понимающего и несчастного, и это сработало. Слезы хлынули, и мне сразу полегчало. Бедняжка — без матери, готовый ждать ее сколько угодно, веря, что она вернется за ним из туннеля по тем же самым рельсам. И бедная я, чью невинную шею едва не свернули как гусыне. Бедный мир, в котором зло приняло форму такого человека! Через несколько минут я всхлипнула в последний раз и села. Невыносимо думать, чего он хотел, что он мог сотворить. Одержимый поневоле, как сказали бы отъявленные гуманисты. Он тоже стремился разнообразить свои сексуальные утехи. Эта шальная мысль поставила точку. Ужаснувшись дикой ассоциации, я встала и отбросила ее. Мой эмоциональный затор был преодолен. Я снова налила в стакан воды, и опершись на кухонный стол, решила сделать себе бутерброд. Отрезая ломоть хлеба, я задумалась о своем завтрашнем расписании.

Главной темой должен был стать «Мидлмарч» Джордж Элиот — три семинара и лекция. В прошлом году я уже читала лекцию по этому роману и недавно переписала ее заново. Мне нужно было еще раз просмотреть студенческие рефераты. Но прежде чем заняться ими, я достала введение Марты к ее научному изданию нехудожественных произведений Альбера Камю. Она писала эту статью, сидя в постели, под капельницей — по нескольку сотен слов ежедневно, не имея возможности заглянуть в библиотеку. Ее парижский издатель тактично согласился отложить публикацию. Конечно, Марта писала по-французски, и хотя моих знаний хватало как раз настолько, чтобы обходиться без словаря, продвигалась я медленно. Она сосредоточилась на докладе, который Камю прочел в 1957 году в Уппсале, вскоре после того, как получил Нобелевскую премию, — «Художник и его время». Там Камю сказал, что согласен с наблюдением Жида. ‘L’art vit de contrainte et meurt de liberté.’ Искусство живет принуждением и умирает от свободы, причем речь здесь идет о том принуждении, которое художник налагает на себя сам. Для Жида, как и для Камю, художники были мужчинами — по крайней мере, грамматически. Я помедлила. Возможно, Камю отвергал литературные эксперименты. Чуть ниже Марта процитировала его остроумное развитие мысли Жида: ‘L’art le plus libre, et le plus révolté, sera ainsi le plus сlassique.’ Самое свободное и самое бунтарское искусство и будет самым... классическим? В том смысле, что его форма и язык глубоко укоренены в традиции, и благодаря этому оно сразу понятно? Или это значит, что такие сочинения окажутся живучими, и постепенно, после того как их прочтут многие ценители, станут классическими? Я остановилась на первом варианте. Камю писал свой доклад, когда Европа оправлялась от разрушительной войны, когда люди пытались осмыслить возможность ядерного апокалипсиса, и многие современники знаменитого француза наивно верили, что Советский Союз воплощает в жизнь их мечту об утопии, тогда как Камю считал эту страну жестоким и опасным моральным банкротом. В эту тяжкую пору, утверждал Камю, надо писать с максимальной простотой и ясностью. То, что писал он сам, безусловно, отвечало этому идеалу. Я написала Марте длинное восхищенное письмо — к моему сожалению, не на французском. А как кстати пришелся бы классический французский в ее тяжкую пору!

Потом я взялась за Джордж Элиот, а полчаса спустя, незадолго до полуночи, явился Перси. Я заметила, что он слегка подшофе, но в таком виде он становился только еще добрее, забавнее и жизнерадостнее. Я отложила реферат, и он рассказал, как прошла вечеринка. Они с приятелями сидели за столиком, и их довольно скоро опознали. После всеобщего дружного топанья им ничего не осталось, кроме как выйти на сцену. Они сыграли три номера на чужих инструментах — эуфониум заменили контрабасом — и «утихомирили народ».

Перси прервался, чтобы спросить о Марте. Я ответила, что все плохо, а в деталях объясню потом. Сначала мне хотелось рассказать ему о Кристофере. Эмоционально опустошенная, я рассказала все безжалостно, будто карая себя подробностями, хотя, слава богу, уже ничего не чувствовала. Я хотела передать Перси каждое ощущение, каждый жест, фразу и выкрик, все настроения и их смену, полную отрешенность ребенка, свирепое упорство похитителя, сказочное появление полиции и то, как его схватили за лодыжки, за ноги в черных носках, и выдернули из-под автомобиля, «точно гнилой зуб», и как его белая рубашка замаралась в лужице машинного масла. Замаралась! Прежде я в жизни не употребляла этого слова. Перси внимал сосредоточенно, чуть склонив голову, будто ему приходилось напрягать слух, и порой слегка морщась, будто я карала подробностями не себя, а его. Ах, это большое, славное чернобородое лицо с гримасой сострадания! Знай он, что́ я от него скрываю, ему было бы еще больнее.

Когда я закончила, он положил свою руку, свою тяжелую лапищу, на мою, чуть повыше запястья, и сжал ее. Глаза его блестели.

— Многие поверили бы этому типу, чтобы не связываться. — Он покачал головой. — Какая смелость, Вивиен!

— Полицейский забрал мой фотоаппарат.

— Они его вернут.

Позже, в постели, было счастьем обнимать его и снова поражаться этому почти комическому сочетанию — какой он огромный и нежный одновременно. Но потом, когда он заснул, я лежала на боку спиной к нему и думала, как завтра вечером встречусь с Гарри. Мне надо было его увидеть. Я ничего не могла с этим поделать. И с собой тоже.

*

Мой отец был гражданским летчиком. Кому-то такой выбор профессии кажется смелым и незаурядным, а кому-то даже отчаянным, но мы с моей сестрой Рейчел ничего особенного в этом не видели. Когда пассажиры рассаживались по местам и слышали спокойный, уверенный папин голос, о лучшем капитане они не могли и мечтать. Прямой, педантичный, непреклонный. Он умел совершать долгие рейсы через Атлантику и знал, что такое хорошо, а что такое плохо. Он родился в 1929 году и был, думаю, человеком своего времени. Его не слишком заботило образование дочерей, но он возлагал большие надежды на нашего младшего брата и не пожалел денег на репетиторов, чтобы устроить его в престижную частную школу. Мы с Рейчел не могли припомнить, чтобы отец хоть раз отвел ее или меня в сторонку для серьезного разговора. Как правило, он игнорировал нас или отчитывал. В Винчестере у бедного Сэма дела сразу пошли неважно, и через два года его оттуда выставили. Не то чтобы мы сильно переживали, поскольку в детстве достаточно натерпелись, во всем пропуская брата вперед и получая от нашего отца-летчика распоряжения помочь матери со стиркой или мытьем посуды, пока он с сыном смотрит по телевизору крикет. Как и мама, мы считали само собой разумеющимся, что порции Сэма за столом щедрее наших, хотя физически он меньше, что его приключения значат больше того, о чем пытаемся рассказать мы, и что когда он о чем-нибудь говорит или просто чешет языком — а это случалось часто, — отец осаживает нас взглядом. Бедняга Сэм! При таком воспитании кто угодно вырос бы самодовольным и узколобым нахалом, который считает, что все вокруг ему должны, пока житейские невзгоды не выбьют из него это заблуждение.

Нас спасали только частые папины отлучки. В эти дни, оставшись в чисто женском обществе, наш братец заметно сникал, и жизнь становилась сносной. Тем временем оказалось, что государственное образование имеет свои плюсы. Мы с Рейчел получили стипендии на учебу в университетах того уровня, какой предназначался для Сэма. Мы много читали, любили кино, ходили по театрам и музеям. От нас ничего не ждали, и мы никого не могли разочаровать — в отличие от Сэма, у которого после двадцатилетия началась