Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

что если позвоню Гарри, трубку поднимет Джейн. На работу ему я звонить не хотела. Он не был связан ни с одним оксфордским колледжем и не имел анонимной ячейки для писем на проходной. Так что выйти с ним на контакт я могла только через старую добрую обычную почту.

Я отправила вежливую открытку, позаботившись о том, чтобы упомянуть Джейн в приветствии, но обойтись без имени Перси в подписи. С опозданием поблагодарив их за свадебный подарок, вок с антипригарным покрытием, я выразила надежду вскоре с ними увидеться. Отсутствие восторгов по поводу моего нового статуса было скрытым сигналом для Гарри, но я также предполагала — как потом оказалось, правильно, — что он не даст себе труда прочесть открытку.

Что я сказала бы в ту пору, если бы меня попросили отложить мой психоаналитический детерминизм в сторонку и охарактеризовать этого человека? Что ж, как любовник он был на десять лет старше меня, не такой нежный, как Перси, но действующий с какой-то бесстрастной и расчетливой отстраненностью, которая волновала... которая находила отклик где-то в глубине... стоп, все не то. Он выворачивал меня наизнанку, не знаю почему. В целом у него была своя аура. Высокий, с яркой выразительной внешностью, чем-то напоминающий Стивена Спендера, он прекрасно говорил, читал все на свете и все это помнил, остроумно шутил и, если вам удавалось зацепить его внимание, умел слушать.

Его сестра была замужем за знаменитым поэтом Фрэнсисом Бланди, для одних уступающим только Шеймасу Хини, а для других — никому. Гарри Киченер тоже писал стихи — по общему мнению, никуда не годные, поскольку питал слишком большое пристрастие к малоизвестным непереведенным цитатам из классики и невнятным аллюзиям. Со временем я поняла, что, гордясь своим родством с Бланди и продвигая его творчество, он вместе с тем завидовал славе шурина и рассчитывал когда-нибудь вознестись над ним. Как редактор поэзии в «Тернбуллс» Гарри формировал вкусы поколения. Известный литературный деятель, не имеющий ничего общего с университетом, — редкая птица в Оксфорде. Поговаривали, что он отверг приглашение на работу в колледж Олл-Соулз. Еще больше удивляло некоторых, что в разные годы Гарри отказался от права посещать обеды в Мертоне, Крайстчерче, Магдалине и других колледжах, включая наш. Единственное, что связывало Гарри с университетом, случилось много лет назад, когда ему довелось поиграть в «настоящий», или королевский, теннис на корте напротив Мертона. Он как-то сказал мне, что это были лучшие два часа в его жизни. Вот и еще одна его черта: он хорошо играл в теннис. В молодости он выступал за команду графства и даже в сорок с лишним еще оставался в отличной форме.

Через три месяца после моей открытки мы наконец встретились, причем не совсем случайно. Меня пригласили прочесть лекцию о Джоне Клэре в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Это была наша с Перси первая разлука после свадьбы, и мы драматично, со слезами и долгими объятиями, попрощались на хедингтонской остановке экспресса, идущего в Хитроу. Моя лекция входила в хорошо оплачиваемый цикл и представляла собой крупное событие, по крайней мере для меня. Прежде я уже выступала с лекциями в Нью-Йоркском университете и Хантерском колледже, но на сей раз мне назначили гонорар в тысячу долларов. Послушать меня пришло пятьсот человек, вопросы в конце были умными и доброжелательными, меня наградили громкими аплодисментами, и я завершила день крайне довольная собой.

На следующее утро за завтраком в гостинице я прочла в «Нью-Йорк таймс», что на этой неделе здесь проходит ежегодная международная книжная ярмарка. Не раздумывая ни минуты, я взяла такси и поехала на запад, в гигантский выставочный зал на Гудзоне. Даже с планом ярмарки в руках я целых полчаса пробиралась в плотной гудящей толпе, прежде чем отыскала стенд «Тернбуллс». Должно быть, я прошла мимо миллиона книг, по большей части новых. И наконец увидела того, кого рассчитывала увидеть, — спиной ко мне, вежливо наклонившегося к своей собеседнице, миниатюрной женщине с резкими чертами лица, которое показалось мне знакомым. Я замерла у стеллажа с прекрасно оформленными однотипными книгами в твердом переплете, серией поэтов семнадцатого века, которая стала большим коммерческим успехом «Тернбуллс» и самого Гарри и принесла им восторженные отзывы критиков. Сердце мое колотилось. Во что я ввязываюсь? Чтобы успокоиться, я попробовала угадать, что он скажет, когда заметит меня. Не угадала, конечно. Та женщина ушла, Гарри обернулся, улыбнулся, но без всякого удивления, и заговорил со мной так, будто мы с ним не расставались на девять месяцев, а болтали пять минут назад.

 — А хорошо было вчера. Нет, правда, Вивиен, очень хорошо. — И процитировал: — «Ты слышал, как честит прислужник власть имущих».

— «Но у других готов свободу он отнять»[42], — подхватила я. — Так значит, ты был там! Что же не поздоровался?

— Слишком много поклонников. Не смог пробиться. — Он подтвердил улыбкой, что это неправда. — А кроме того, я надеялся, что ты заглянешь. Заказал нам столик в «Одеоне». Рядом с моим отелем.

Он отлучился в вестибюль позвонить. Я догадалась, что он отменяет приглашение на ланч, кем бы она ни была, или бронирует столик. Какая разница? Слово «отель» определило нашу судьбу. Что до меня, ресторан могли бы и пропустить. Но мы все же выпили полторы бутылки чересчур крепкого калифорнийского красного, после чего он предложил «показать тебе мой номер и угостить кофейком». Такие эвфемизмы в наши вольные времена! Короче говоря, все возобновилось.

Позже, когда я покидала номер, чтобы вернуться к себе и переодеться к официальному ужину в Колумбийском университете, Гарри погладил меня по щеке.

— Виновная в прелюбодеянии миссис Грин, король Саудовской Аравии покорнейше просит вашего позволения закопать вас по шею в песок и побить камнями.

— А вас, значит, побивать не за что.

Он поцеловал меня.

— Как несправедливо.

В последний полный день своего пребывания в Нью-Йорке, под вечер, я прогулялась по Лексингтон-авеню в Верхнем Ист-Сайде, довольная встречей с Гарри, своей лекцией и гостеприимством хозяев. Я искала подарок для Перси. Чувство вины покладисто. Оно спокойно уживается с более приятными чувствами — надо только смягчить или утолить его добрым поступком. Увидев книжный магазин, я свернула туда по привычке. Это маленькое независимое заведение на первый взгляд казалось тесным, но уходило далеко вглубь. Изящные стеллажи с каннелюрами на стойках были сделаны из дерева с необычным оранжевым оттенком и источали сладковатый аромат. Мозаика разноцветных корешков на плотно заставленных, тянущихся вдаль полках взволновала меня. Порой мне мечталось провести всю жизнь на диване с книгой. Чтение и секс — лучшее, чем можно заняться в постели. Как положено новоиспеченному автору, я зашла в секцию биографий, чтобы найти свою собственную книгу, и постояла там, разочарованно глядя на место, где ей следовало быть.

Потом я стала бесцельно бродить по залу. Мной понемногу овладевало уныние. Я хотела прочесть почти каждую книгу, название которой попадалось мне на глаза, и знала, что никогда не прочту. При виде такого количества плодов чужих усилий — исследований, размышлений, сомнений, труда, редактирования, споров и вслед за этим надежд — по моим членам разливалась ноющая усталость. Запоздалый джетлаг, не иначе. Согласно моим ненадежным биологическим часам я бодрствовала с трех пополуночи. В голове моей вертелась глупая присказка: перебрать с книгами все равно что перебрать с шоколадом. Раньше мне нравилось, как здесь пахнет, а теперь стало тяжело, душно. Я буквально засыпала на ходу. Мне хотелось уйти, но не хватало решимости. Все эти деятельные, честолюбивые авторы словно объединились в стремлении обучить, испугать или развлечь меня. Я боролась с желанием улечься на пол. Голые, скрипучие дубовые доски меня