Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

я ушла без предупреждения, обманула его. Это причиняло мне боль, потому что в те вечера, когда я пропускала свои уроки итальянского, он бывал прав. Радости, которые скрашивали нашу жизнь вначале, теперь стали недоступны. Наблюдать, как тот, кого ты любишь, неумолимо распадается, одну за другой теряя все составляющие своей личности, — в этом должно было бы ощущаться нечто темное и трагическое, даже величественное. Но рутинность процесса лишала его всякого драматизма. Сознание Перси закрывалось, как дверь. Он стал примитивным, однообразным, надоедливым, неприятным. По обычным меркам он был предельно несправедлив, иногда агрессивен, потом слаб, потом капризен. Но эти мерки он давно уже сломал. Я жила по сбивчивым часам его настроений. Пришло время, когда он забыл, что любит меня, и это было хуже всего. Я превратилась в существо, которое ухаживало за ним, приносило ему нужные вещи, старалось объяснить, подбодрить, ублажить. Иногда он не мог вспомнить мое имя. После некоторых усилий оно приходило, но он больше не помнил, что́ мы когда-то друг для друга значили. Я пыталась сохранить в нем хотя бы призрак этих воспоминаний, но у меня не было никаких шансов. Я стала искать сносный государственный интернат для таких, как он, и тут вспомнила, как сильно любила его и как отказывалась даже думать о том, чтобы отдать его в подобное заведение. Тогда я решила взять в колледже долгий отпуск, чтобы обеспечить ему полноценный уход.

Пора осознания, разговоров о самоубийстве и речных купаний, комковатых матрасов в старых гостиницах и заверений в любви осталась на два года позади. Перси пересек роковую границу, а вместе с ним ее пересекла и я. Его путешествие было моим. Впереди нас ждало еще много придорожных вех, отмечающих этапы деградации, и большинство их стиралось из памяти сразу после того, как мы проходили мимо. Но одна уцелела. Стоял сентябрь. Я копалась в саду, убирала отмирающую летнюю поросль. Если не считать передышек, которые устраивала мне Рейчел, моим главным спасением была привычка Перси сидеть днем перед телевизором. Она появилась у него недавно. В доме я никуда не могла скрыться от назойливой трескотни, но это было мелкое неудобство. Зато я имела возможность спокойно возиться в саду, зная, что он никуда не денется из своего кресла. Я выдергивала увядшие растения, стряхивала с корней землю и бросала их в тачку. Потом зашла в дом выпить воды на кухне и заглянула к Перси. Он был в состоянии крайнего возбуждения. Его викторину, или что он там смотрел, прервали. На экране реактивный пассажирский самолет вреза́лся в высокое здание, которое я мгновенно узнала, и пробивал его насквозь. Потом смена кадра, и другой самолет раскраивал соседнее здание. Еще один скачок во времени — съемка длиннофокусным объективом из-за Ист-Ривер, и второе здание складывается, как при замедленном воспроизведении. Я застыла от ужаса. В этом здании были сотни, если не тысячи, живых людей. Мы видели их гибель. Потом снова вернулись на Манхэттен. Гигантская туча пыли поднялась и хлынула по переулкам, и от нее бежали люди. И теперь мы видели, как рушится первая башня, и снова вторая. Я не могла говорить. Но при каждом новом шоке, двойном поражении и двойном обвале, Перси вскидывал в воздух кулак и кричал: «Давай!» И: «Здорово!» И: «Еще!» Он повернул ко мне раскрасневшееся лицо, искаженное гримасой восторга. Он пытался прочесть мою реакцию, надеясь, что я разделю его восхищение.

— Тебе не нравится? — крикнул он.

Я выбежала из комнаты и вернулась в сад. Наверное, думала я, сейчас люди по всему свету боятся, что случившееся в Нью-Йорке скоро может случиться где угодно. Я достала свою «Нокию» и позвонила Гарри. Он тоже увидел это с опозданием, и мы обменялись потрясенными восклицаниями. В тот день все вели себя одинаково. Мне хотелось с ним встретиться, но это было исключено. Он уехал по работе в Лондон. Я позвонила сестре, а потом друзьям, и повторила разговор — важная, необходимая поддержка. Из дома донеслись ликующие крики Перси: запись повторяли снова. Оставаясь в саду, я держалась поодаль от его инфантильного скудоумия, от высокой стены тупости, которую воздвигла вокруг него болезнь. Ошеломленные репортеры тараторили в микрофоны, настойчивая пульсирующая музыка твердила, что это новость всемирного масштаба и что история наверняка свернет теперь на другой путь. Но Перси не понимал ничего. Его зловещая радость делала катастрофу еще более чудовищной. Абсурд, но я почувствовала себя опозоренной. В то время как другие обнимали любимых, чтобы утешить их и утешиться самим, мой муж взвизгивал от восторга, как разыгравшийся малыш, или, что вполне можно было вообразить, как организатор этой атаки, любующийся ее результатами откуда-нибудь из горного убежища. Да-да, я понимала, что мозг его умирает, разум скукоживается. Но привычки обыкновенного личного общения умирают медленнее. Пока я не совершала над собой сознательного усилия, мои автоматические реакции на Перси оставались моральными, а не клиническими. В данный момент я не могла не судить своего мужа по его словам и поступкам, как любого другого. За этим следовал гнев на саму себя: как можно было даже на мгновение забыть, что у него особая хворь? Не лихорадка, не рак и не перебои сердечного ритма, а превращение в убогую личность, обладающую — отважусь ли назвать все это? — низким интеллектом, узкими интересами, ограниченной способностью к сочувствию, в человека, не способного адекватно вести себя в обществе и смутно воспринимающего реальность.

Трижды, когда это еще не было слишком сложно, я ходила с Перси в группу поддержки, которой муниципальные власти отвели для встреч комнатку в городской ратуше близ Карфакса[44]. Перси ничего там не говорил, но сидел спокойно и как будто бы следил за общей беседой. Она протекала в дружеской атмосфере, я взяла на заметку несколько советов и пару раз брала слово. Из полутора десятков опекунов две трети были мужчинами. Я не могла согласиться с дамой, которая назвала сидящего рядом мужа «по-детски очаровательным». Ребенок постоянно находится в развитии. Он любопытен от природы, и его мир расширяется. Но я ничего не сказала и только ободряюще улыбнулась, как остальные. По разговорам я поняла, что Перси деградирует в обычном для таких больных темпе. Опекуны подтвердили то, что я начинала подозревать. В какой-то момент страдающие Альцгеймером достигают своеобразного плато. В течение долгого времени их состояние не ухудшается. Год-два или даже три они остаются на том же уровне, ни на шаг не приближаясь к финалу.

Ждал ли нас стазис или регресс, будущее все равно выглядело мрачным, и чтобы не свихнуться самой, я все больше полагалась на Гарри. Сперва было нетрудно отбросить прикрытие в виде уроков итальянского и оставлять Перси одного. Когда это стало невозможно, меня выручали визиты сестры с ночевкой по выходным. Мы не говорили об этом, но она знала, куда я езжу. Они с Питером были рады посидеть с Перси и дать мне передышку. Рейчел не упускала случая улизнуть от своего мужа Майкла, деспота и зануды. Раньше ему не нравилась ее работа в авиакомпании, а теперь то, что она слишком много возится с сыном. Ценность моих недолгих визитов на Банбери-роуд сильно выросла. Иногда Рейчел приходилось отменять дежурство из-за собственного нездоровья, или у Перси выпадал особенно тяжелый день, и я не могла его покинуть. Гарри всегда относился к этому с пониманием. Теперь мы встречались нерегулярно, и я вела себя почти так же, как те прилипчивые любовники, которые раньше раздражали меня саму. Я всячески старалась угодить Гарри, задаривала его безделушками, дольше хлопотала у плиты в его квартирке. Мне мерещилось, что он