Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

а не слушательница. Публика сидела с завороженным видом. Когда люди внимают литературным грандам, атмосфера становится приподнятой, но я гадала, сколько здесь тех, кто, подобно мне, грезит наяву, представляя, что будет делать дальше. В своем воображении я уже видела бумажные тарелки с закусками на фуршете. Тогда наступит время действовать.

Спустя еще час и двадцать минут Киченер объявил, что пришла пора для нескольких вопросов из зала. В воздухе повисло напряжение. Никто не хотел разбивать тишину нечаянной глупостью. Наконец согбенная пожилая дама в первом ряду отважилась спросить, что Бланди думает о Теннисоне.

— А вы что думаете? — отвечал он.

Дама распрямила спину и гордо сказала:

— Я считаю, что он был гением, одним из наших величайших поэтов, и никто меня в этом не разубедит.

Бланди со смехом похлопал в ладоши. В этом не было сарказма.

— Я очень рад и совершенно с вами согласен. «Пусть мы не те богатыри, что встарь притягивали землю к небесам»[46].

Знаменитые строки из моего любимого теннисоновского стихотворения, и притом произнесенные с великодушным смирением. Под общие аплодисменты Бланди сошел со сцены, чтобы пожать даме руку и завести с ней беседу. Таким образом он закруглил вечер, отняв у Киченера эту дежурную привилегию. Красивый финал.

Как гостья ректора я спустилась с другими приглашенными по узкой лестнице в полуподвальный банкетный зал. В просторной комнате собралось человек восемьдесят, хотя я надеялась, что будет только небольшая компания избранных. В многоголосом гуле угадывалось облегчение. Уроки кончились. Больше никакой поэзии. Я разделяла эти чувства. Перед Фрэнсисом Бланди выстроился полукруг из почтительных студентов мужского пола. У одного края длинного стола с напитками я увидела Гарри Киченера — он беседовал со знакомым мне историком. Подойдя к другому краю, я взяла бокал и передвинулась так, чтобы Киченер рано или поздно меня заметил. Потом огляделась в поисках официанта с подносом или маленьких бумажных кулечков с рыбой и картошкой фри. Ко мне подошла коллега из нашего колледжа, специалист по русской литературе, и спросила о Перси. Разговор получился оптимистичный. Несколько лет назад ее муж умер от бокового амиотрофического склероза. Конечно, была и тоска, и опустошенность, сказала она, но лишь поначалу. Противовесом им стала свобода от тяжелого бремени сиделки. Через год после кончины мужа они с подругами арендовали дау, небольшое парусное судно, с местной командой из капитана и трех матросов, и полтора месяца плавали по Дарданеллам, обследуя подвернувшиеся островки. Жарили барбекю на пустынных пляжах. После купания под луной она в свои шестьдесят семь впервые попробовала марихуану, и ей страшно понравилось. Я сказала, что мне стыдно даже думать о подобных радостях. Она усмехнулась и ответила, что не сомневается в моей искренности. Но вы еще молоды, сказала она, и дождетесь своей доли приключений.

Она подняла мне настроение. Я терпеливо выслушала приветственный спич ректора и взвешенный отклик мэтра. Затем стала пробираться сквозь толпу в его сторону. Я арендую свое дау прямо сейчас.

Студенты были полны решимости держать Бланди при себе, но, едва увидев меня, он сказал:

— Ага. Джентльмены, прошу меня извинить.

Они рассеялись, и он проводил их взглядом.

— Славные ребята. Читают больше, чем я в их годы. — Потом он обернулся ко мне, и когда я пожала ему руку и назвала свое имя, обронил: — А, Джон Клэр.

Ободренная, я сказала:

— Не буду говорить вам, как великолепно все было, потому что вы уже достаточно этого наслушались. Лучше я...

Он оборвал меня, подняв ладони и покачав головой. Я не успела польстить ему техническим вопросом.

— Слушайте, Вивиен. Поужинайте со мной.

Вот оно! Дело сделано. По крайней мере, наполовину.

— А как же ректор? — спросила я.

— Я его еще неделю назад предупредил, что сбегу. И потом, ему все равно в Хитроу надо. Просто скажите «да».

— Да.

— Тогда пойдем сразу, если не возражаете. Мне тут надоело.

— А с Гарри Киченером попрощаться не хотите?

Он кивнул.

— Только не давайте никому себя поймать.

Мы обошли зал вдоль стен по широкой дуге, чтобы не наткнуться на его поклонников. Шагая за ним, я быстро прикидывала в уме. Судя по его первому стихотворению, тому самому сонету, один роман у него закончился, а следующий еще не начинался, — стало быть, он свободен. Улизнуть от долгого подписывания книг и ужина с местными шишками и организаторами — святое дело. В его планах я была таким же орудием, как он в моих. Я опережала график по меньшей мере минут на сорок. Все шло чересчур гладко, и мне стоило опасаться подножки — не от поэта, а от судьбы. Кто-то из толпы попытался взять его за локоть, чтобы задержать, но он не остановился. Несмотря на все мои перемещения, я не была уверена, что Киченер меня видел. Если нет, так даже лучше.

Он отошел от стола с напитками всего на несколько шагов. Разговаривал с какой-то незнакомой пожилой парой. Когда мы подходили, я постаралась держаться поближе к Бланди, чтобы сразу внести ясность. Я получила свою награду. Гарри увидел нас, и его рот невольно приоткрылся — только разомкнулись губы, но он тут же овладел собой и сложил их в любезную улыбку.

— Маэстро. Вы всех покорили.

— При вашей поддержке, Гарри. Вы всегда надежны, как бетон. Мы сейчас сматываемся, так что...

— Позвольте вас представить. Это Чарльз и Эдна Гроувнор, которые подумывают одолжить Эшмолу[47] своего Виллема Кальфа.

— Ах, этот золотой век, — сказал Бланди, обмениваясь с ними рукопожатиями. — Настанет ли еще один, и заметим ли мы его? — И добавил: — А это моя приятельница, Вивиен Грин.

Пожимая руку бывшему любовнику, я услышала свой голос: «Очень приятно». Его рука в моей была вялой, прохладной и немного липкой. Сильная встряска? Хорошо бы. Завершение я предоставила Бланди. Он просто поднял ладонь, кивнул на прощанье и обнял меня за плечи, разворачивая к выходу. Когда мы протискивались по стеночке обратно, за его рукав цеплялось множество просительных рук, но он был неумолим. «Извините, Миша, надо бежать. Дайте знать, как все пройдет». Еще несколько отраженных атак — и мы наконец оказались на Брод-стрит в условном одиночестве.

*

«Рэндолф» находился совсем недалеко, но по пути туда Бланди успел трижды коротко поговорить по телефону — он звонил или ему звонили. Слегка обиженная, я каждый раз немного отставала. После третьего звонка он остановился и, сгорбившись над своим мобильником, пробормотал: «Отключу эту хреновину». В конце концов я отключила его сама и одновременно попыталась показать как. Бесполезно. «Все эти нынешние штучки-дрючки для меня сущее мучение». Потом он принялся запальчиво распинаться о том, что мероприятия вроде сегодняшнего — это чистая потеря времени. Подстегнутый передовыми технологиями, он загонял себя в дурное настроение.

— Утомительная дорога, тяжелая работа, гонорара нет. Считают, что делают тебе одолжение, оплачивая гостиницу.

— Зачем тогда соглашаться?

— Вот и я думаю. Еще пару раз, и баста.

Тут-то, перед самым входом в отель, он и сказал мне, что нашел покупателя своего лондонского дома и обустраивает себе новое жилье за городом, в пятидесяти милях к западу от Оксфорда. «Новая жизнь!» Пока он говорил, мы направлялись не в ресторан, а по лестнице в его номер на втором этаже. Я ничего не сказала и просто вошла за ним. Организаторы по крайней мере не пожалели денег на его комфорт. Мы очутились в удобной комнате с ковром кричащей расцветки. На круглом полированном столике были цветы, бутылка вина, баночка фаршированных оливок, соленые орешки-ассорти, ваза с фруктами и открытка с изящным каллиграфическим приветствием от администрации