Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Я приехала вовремя. Во дворе перед театром уже собиралась длинная очередь. Я не стала вставать в нее и сразу вошла внутрь. Помощники Шелли были знакомы мне по публичным лекциям, которые я устраивала в прошлом. Меня проводили в зал и предложили самой выбрать место. Я остановила выбор на стуле у прохода в четвертом ряду, прямо по центру, чтобы оказаться в поле зрения Киченера и Бланди. Через десять минут впустили публику. Предполагалось, что будет аншлаг, и зал заполнялся быстро. В толпе мелькнули несколько моих коллег, но если они тоже меня заметили, то притворились, что не замечают. Я поняла их и не обиделась. Они знали, что состояние Перси могло только ухудшиться. Им пришлось бы портить себе настроение вежливыми вопросами, а такие разговоры трудно закончить. Да и у меня не было никакого желания обсуждать то, о чем мне сегодня вечером больше всего хотелось забыть. Гул голосов вокруг меня нарастал, а я сидела в уютном одиночестве. Разве могла я объяснить кому-нибудь, как радостно очутиться вдали от дома и обязанностей сиделки на культурном событии, где мне предстоит сыграть свою роль! С виду обычная зрительница, я явилась сюда карать и вершить правосудие. Впервые за два с половиной года маленькая чаша моего самоуважения, в котором я когда-то не испытывала недостатка, вновь наполнилась до краев.

Шелли вышла на сцену со стандартным приветствием, включающим инструкции на случай пожара, анонсы будущих встреч и благодарность спонсорам. Она постаралась вымучить из себя несколько жалких шуток, и аудитория великодушно наградила ее смешками. Несмотря на запинки, ее речь была искренней и произвела хорошее впечатление. Мистер Бланди не будет подписывать книги по окончании беседы, однако на столе в вестибюле уже лежат подписанные экземпляры. Тем лучше, подумала я.

По кивку организатора из-за кулис под громкие аплодисменты и выкрики появились двое. Все, что раньше восхищало меня в Гарри, теперь вызывало отвращение. Его высокий рост и сутулость, растрепанные седые волосы, деланная, слегка ироническая полуулыбка, с которой он ждал, пока сядет гость, прежде чем самому опуститься в кресло, шутливо поморщась. Оттуда он завел свой помпезный и слащавый панегирик. Я одна знала, как завидует он своему порфироносному шурину. Как-то в постели Гарри прочел мне свою пародию на стиль Бланди, которую не осмелился опубликовать. В ней имитировался типичный для его прославленного родственника анализ мимолетной житейской ситуации. Я сказала, что вышло забавно, не в бровь, а в глаз, и так далее. С учетом того, чем мы собирались заняться, мне больше ничего не оставалось. Но для приличной пародии в стихах Гарри было слишком много горечи, слишком много страсти. Мне вспомнились слова Дуайта Макдональда — что-то насчет того, что хороший пародист не выходит на охоту с автоматом. Не презрение, а невысказанное восхищение — вот его самый эффективный мотив. А строфы Гарри очернила зависть.

Он продолжал расточать фальшивые комплименты в своей обычной небрежной манере, а я тем временем вглядывалась ему в лицо, в глаза. Казалось, он меня не замечает, хотя я нарочно выдвинула свой стул в проход на несколько дюймов. Когда Киченер закончил и Бланди встал, чтобы подойти к пюпитру, публика взорвалась. Весьма не по-шелдонски. Такого шквала народной любви этот театр не видел с 1907 года, когда Марк Твен получал здесь почетную степень. Зрителей помоложе наверняка заставляли зубрить стихи Бланди в школе, и теперь они, по всей вероятности, сменили свое тогдашнее отношение к ним на более благосклонное. Как многие знаменитости, он казался меньше, чем на известных фотографиях, и лучше, подумалось мне: лицо четкой лепки и величавое в том духе, в каком это свойственно орлам. Сидя или стоя в небрежной позе, он выглядел так, будто набрал полные легкие воздуху перед жарким спором. Он был крепко сбит и мускулист. В его присутствии вы не рискнули бы высказать какое-нибудь из расхожих новомодных мнений. Он начал с того, что поблагодарил Гарри и сказал, что ему приятно вновь очутиться в этом здании. В последний раз он приходил сюда послушать Филипа Ларкина, чье выступление, как выяснилось, никто не планировал. Когда юному Бланди сказали об этом у дверей, он ушел разочарованный, поскольку не имел никакого желания присутствовать на лекции о военной стратегии генерала Филиппа Леклерка. «Должно быть, накануне вечером я ослышался. Видать, многовато выпил». Раздался смех и редкие всплески аплодисментов.

Он сказал, что начнет со стихотворения, которое недавно закончил. Сделал полуминутную паузу, чтобы дождаться полной тишины, и как раз в этом немом зиянии увидел меня. Это случилось в замедленном темпе: рассеянный взгляд его бледно-голубых глаз скользнул по мне и две секунды спустя вернулся. Мне почудилось, что в тот миг, когда наши глаза встретились, он еле заметно кивнул, точно уже соглашался или решался на что-то. Чистая фантазия. Меня удостоили взглядом, только и всего. В моем плане Бланди был всего лишь орудием.

Его уважали за то, что он всегда помнит свои стихи наизусть, но эти он прочел с листка, который достал из внутреннего кармана. В них говорилось о конце любовной связи. Это был сонет шекспировской формы, включая схему рифмовки и завершающее двустишие. Написано было насыщенно и плотно, и воспринимать на слух было нелегко, особенно с первого раза. Очевидно, дань уважения мастеру. В основе лежала идея, что роман или брак, который заканчивается, похож на целую жизнь. Двое влюбленных правильно делают, что расстаются до наступления старческой немощи. После бурной перепалки на рассвете они идут на «взаимную эвтаназию», однако «забыли удушить печаль». Теперь уже поздно поворачивать назад, потому что та жизнь прошла. Печаль — это все, что им осталось. Чтобы попасть в нужный меланхолический тон, стихотворение было слишком грамматически замысловатым. Впрочем, не уверена. Умолкнув, Бланди выпрямился и устремил в зал суровый взгляд, точно требовал от своих слушателей абсолютного понимания, рабского восхищения. У них хватило догадливости не хлопать. А может, они не осмелились. Он походил на пианиста, замершего над клавиатурой с воздетыми руками, пока угасает последний аккорд. Потом он громко выдохнул через нос и начал рассказывать, какие стихи будут следующими. Страшноватый тип, подумала я.

Он прочел еще два стихотворения — оба я знала, не зря готовилась, — и вернулся в кресло ради короткого разговора с Киченером. Вопросы Гарри были так же витиеваты, как сонет Бланди, но за вычетом цветистости и подобострастия сводились к стандартным. Что послужило толчком к созданию этих стихов? Каков здесь баланс между памятью и фантазией? Как и когда Бланди понимает, что стихотворение закончено? Кто его первые читатели? В лаконичных ответах Бланди сквозила усталость. Подобные расспросы ему давно приелись. Кажется, его утомлял и сам Гарри. Критик, поспособствовавший его славе двумя книгами, был полезным идиотом. Киченер нашел себе в литературном мире нерядовую роль: составлять планы «Тернбуллс» по части поэзии и восхвалять человека, которому он завидовал и который вызывал у него личную неприязнь. Бланди с царственной небрежностью не стал отвечать на последний вопрос — о первых читателях. Вместо этого он снова подошел к пюпитру и без всяких предисловий прочел очередное стихотворение. Мы все его знали — «В седле», — и те, что последовали за ним, я знала тоже, но, хотя они мне нравились, у меня были сомнения. Больше стихов, чем я, читали немногие. Некоторые стихи Бланди, особенно длинные, требовали постоянной сосредоточенности. Не видеть строки поэтического произведения на бумаге — это для меня своего рода слепота. Я читательница,