Дилемма Кантора - Карл Джерасси

молодая женщина, — я не знала, кто Вы. Позвольте мне проводить Вас в VIP-зал. — Она нервно смеялась, пока они шли по длинному коридору. — Вы первый лауреат Нобелевской премии, которого я когда-либо встречала. И такой молодой! — ворковала она.

Как только знак «Пристегните ремни» погас, Кантор вернулся к поискам Стаффорда. Его место было пусто. Кантор сел и стал ждать; Единственное место, где мог находиться Стаффорд, был один из туалетов. Когда прошло десять минут, Кантор направился к ряду туалетных дверей. Ещё через десять минут он увидел, как каждая из них открылась и извергла своего пассажира, и каждый раз это был не Стаффорда.

— Мисс, — обратился он к проходящей мимо стюардессе, — я ищу пассажира, который сидел вон на том месте. У вас есть идеи, где он может быть?

— Там его нет, — ответила она.

— Я знаю это, — рявкнул он и, спохватившись, спокойным тоном добавил, — именно поэтому я и спрашиваю.

Стюардессы SAS обучены быть вежливыми, и собеседница Кантора не стала исключением: — Мне очень жаль, сэр. Я имела в виду, что сиденье было пустым, когда мы взлетели.

— Но это невозможно, — пробормотал он, — пассажир сидел там всю дорогу из Нью-Йорка. Молодой человек, чисто выбритый, каштановые волосы: вы, должно быть, его видели.

— Мне очень жаль, сэр, — терпеливо сказала она, — я присоединилась к команде только в Копенгагене.

— Но он должен быть здесь, — настаивал он, повышая голос в отчаянии, — где он может быть?

— Возможно, он в Копенгагене, — предположила стюардесса.

— А не могли бы вы позвать старшего стюарта?

Старший стюарт, знавший о высоком статусе Кантора, ничем ему не помог. — Профессор, пожалуйста, не беспокойтесь. Мы будем в Стокгольме через двадцать минут. Я уверен, что наземная команда располагает информацией о вашем коллеге. — Он уважительно подмигнул Кантору. — SAS ещё ни разу не потеряла лауреата Нобелевской премии». — Кантор угрюмо посмотрел в окно. Это был один из тех коротких скандинавских декабрьских дней, когда солнце едва поднялось над горизонтом и уже клонилось к закату; пейзаж внизу был едва припорошён снегом, впереди лежал Стокгольмский архипелаг. Его мысли прервал весёлый голос: — Не волнуйтесь, профессор. Капитан только что говорил с Копенгагеном. Доктор Стаффорд вылетит следующим рейсом в Стокгольм. Должно быть, он опоздал на этот самолёт.

— Как он мог это сделать? — пробормотал Кантор.

Пассажиры, стоявшие в очереди на выход, с завистью наблюдали, как Кантора попросили выйти из самолёта первым. Когда он прошёл узкий проход, его на мгновение ослепил яркий свет, ударивший прямо в глаза. Его ждал — и частично отвечал за свет — Ларс Шостранд, фотограф Svenska Dagbladet. Шостранд называл себя фотожурналистом, а не paparazzo[29]. Он считал, что функция новостного фотографа заключалась в том, чтобы запечатлеть саму суть, внутреннее содержимое снимаемого. Именно поэтому он был единственным фотографом Svenska Dagbladet, который в таких случаях не использовал Hasselblad[30]. Вместо него он таскал с собой моторизированный «Никон» с зум-объективом 600 мм, специально сконструированную кобуру и использовал для всего этого мощную левую руку, заменявшую штатив. Шостранд взял за привычку сосредотачиваться на носе объекта съёмки: если он мог бы сосчитать волосы, выглядывающие из ноздри, он знал, что уловил каждый нюанс выражения лица жертвы, каждую капельку пота, невидимую через обычный объектив. Его фотографическая базука была нацелена прямо на дверной косяк коридора, через который должны были пройти пассажиры самолёта. Рядом с ним стоял Ульф Лундхольм, репортёр Svenska Dagbladet. — Помни, Ларс, — напомнил Лундхольм своему коллеге, — я хочу его с открытым ртом. Этот человек был слишком высокомерен. Пусть он выглядит глупо.

Когда на следующий день вышла фотография, рот Кантора был открыт. Он действительно выглядел глупо. В тот момент, когда выстрелила базука Ларса, Кантор внезапно увидел Полу Карри: высокую блондинку, закутанную в мех, в таких же ботинках — и с немного злобным блеском в глазах. На следующих фотографиях, которые Лундхольм отверг, открытый рот Кантора стал всего лишь атрибутом безмерного удовольствия. Кадр, на котором Пола Карри обнимает профессора, также оказался на полу монтажной. Это было бы слишком похоже на сопровождающую фотографию, на которой слегка взлохмаченный Стаффорд целует Селестину.

Лундхольм похвалил себя за проницательность, с которой удалось сделать этот кадр. Различные информационные агентства и местные конкуренты — Dagens Nyheter, Aftonbladet и Expressen — направили только по одной команде для встречи рейсов Кантора и Стаффорда. Когда официальная группа приветствия, состоящая из представителя Министерства иностранных дел Швеции, американского атташе по культуре, ректора Каролинского института и двух шведских профессоров повела Кантора в специальную зону приёма, предоставленную SAS, за ним последовали все репортёры за исключением Лундхольма, который задержал своего приятеля-фотографа. Лундхольм подозревал — как оказалось, правильно, — что интервью Кантора будет содержать мало сюрпризов.

Он собрал достаточно информации о Канторе, который был в «Кто есть кто в Америке» и других стандартных справочниках. Он даже попросил их вашингтонского корреспондента выкопать для него несколько газетных вырезок. Но его заинтересовал другой лауреат, молодой Джеремия Стаффорд. Информация, предоставленная Нобелевским фондом о Стаффорде, была настолько отрывочной, что оказалось почти бесполезной: место и дата рождения, история образования и названия четырёх научных статей — все, кроме одной, также носили имя И. Кантора. Лундхольм знал шведскую читательскую аудиторию. Интересная история о втором по возрасту нобелевском лауреате в истории показалась ему гораздо более многообещающей.

Когда пятьдесят минут спустя прибыл следующий рейс из Копенгагена, помимо Лундхольма и Шостранда, Стаффорда встречали только атташе Министерства иностранных дел Швеции и привлекательная молодая американка. Атташе практиковал американский разговорный язык с женщиной без шляпы, со светлокаштановыми, необычно короткими волосами, которая была одета в черное пуховое пальто, и что-то, напоминающей лыжные ботинки. Она выглядела взволнованной.

Шостранд в последний раз взглянул на снимок портрета Стаффорда, который сопровождал краткий пресс-релиз Нобелевского фонда. Он поднял базуку и занял стойку. Но в отличие от всё тщательно спланировавшего Кантора, приезд Стаффорда был совершенно неформальным. Он сидел в хвосте переполненного самолёта и одним из последних ступил на трап с курткой в одной руке, дорожной сумкой и небольшой книгой в другой. Внезапно он остановился, настолько внезапно, что пассажир, следовавший сразу за ним, толкнул его и полностью испортил первые две фотографии Сьостранда. Однако третий снимок в конечном итоге украсил первую полосу Svenska Dagbladet. На нем были изображены его дорожная сумка и книга, лежащие на полу и Стаффорд целующий Селестину. Его руки обвили её талию, а её — его шею. Лундхольм наклонился, чтобы поднять книгу. Название его удивило: «Сборник стихов Т. С. Элиота, 1961–1961».

— Селли, дорогая, — услышал Лундхольм восклицание Стаффорда после того, как