Взрослая жизнь - Луиза Мэй Олкотт

– Опасный это человек. Следите за ним. Рано или поздно он сбежит.

В тюрьме были заключенные куда опаснее – закоренелые преступники, готовые на любые безумства, только бы прервать унылое течение своего долгого срока. Они скоро разгадали настроение Дана и непостижимыми способами, которые в ходу у каторжников, еще до конца месяца сообщили ему, что при первой возможности собираются устроить бунт. День благодарения должен был предоставить им долгожданную возможность поговорить – им полагался час свободы в тюремном дворе. Тогда и предполагалось все порешить и предпринять дерзкую попытку, которой наверняка предстояло завершиться кровопролитием и поражением для большинства и свободой для немногих. Дан уже планировал собственный побег и выжидал подходящий момент, становясь все более угрюмым, озлобленным и несговорчивым по мере того, как утрата свободы истачивала его душу и тело; и действительно, внезапная смена вольной, здоровой жизни на вот такую – тоскливую, безысходную, мрачную – не могла не произвести страшного впечатления на человека Данова возраста и темперамента.

Он мрачно размышлял о своей загубленной жизни, отказался от всех радужных надежд и планов, говорил себе, что никогда больше ноги его не будет в милом старом Пламфилде, он не коснется дружественных рук собственной рукой, обагренной кровью. На мерзавца, которого он лишил жизни, ему было наплевать – он считал, что отнять такую жизнь не грех, но позор тюремного заключения уже не стереть из памяти, пусть даже сбритые волосы отрастут, серую робу сменит новая одежда, а решетки и запоры окажутся в прошлом.

«Для меня все кончено; я загубил свою жизнь, так уж что теперь? Не стану сопротивляться, и какие бы приключения мне ни подвернулись, я их не упущу. Дома будут считать, что я умер, будут и дальше меня любить и не узнают, каким я стал. Бедная матушка Баэр! Она пыталась мне помочь, но безуспешно; ее подстрекателя спасти не удалось».

Дан сидел на своей узкой койке, уронив голову на руки, и горько, но без слез скорбел об утраченном, пока милосердный сон не насылал ему видения счастливых дней, когда все мальчики играли вместе, или других, более поздних, когда ему улыбалась удача, а Пламфилд обретал новое, невиданное очарование.

В той же мастерской трудился еще один заключенный, к которому судьба оказалась даже суровее, чем к Дану: срок его заканчивался весной, но надежда, что он доживет до этого времени, была слаба; даже самый бессердечный человек испытал бы сострадание к несчастному Мейсону, который сидел, выкашливая душу в затхлой мастерской и высчитывая, сколько еще тоскливых дней пройдет, прежде чем он увидит жену и детишек. Была надежда, что его выпустят досрочно, но у него не было друзей, которые могли бы этому посодействовать, – и уже стало понятно, что великий Судия скоро дарует ему прощение и положит конец его безропотным страданиям.

Дан жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и это единственное трепетное чувство во дни душевных тягот было робким цветком из красивой старинной сказки, пробившимся сквозь булыжники тюремного двора и спасшим узника от отчаяния. Дан помогал Мейсону с работой, когда тот от слабости не мог справиться с заданием, и полный признательности взгляд становился тем лучиком света, который озарял камеру Дана в часы одиночества. Мейсон завидовал крепкому здоровью своего соседа и горько сожалел, что тот растрачивает его в тюрьме. Был он человеком миролюбивым и пытался – насколько способны произнесенное шепотом слово или упреждающий взгляд – удерживать Дана от «дурного общества» – так именовали мятежников. Но Дан уже отвернулся от света и с легкостью катился вниз по наклонной плоскости; мысль о всеобщем восстании, по ходу которого ему, возможно, удастся сквитаться с тираном-начальником и вырваться на свободу, была ему очень по душе, он чувствовал, что бунт позволит выпустить наружу все мучившие его сдерживаемые страсти. Ему не раз приходилось приручать диких животных, но сладить с собственным вольнолюбием он не мог – однако в конце концов отыскал опору, позволившую ему вновь стать хозяином собственной судьбы.

В воскресенье, в канун Дня благодарения, Дан сидел в часовне, наблюдая за несколькими гостями на отведенных им местах, – он вглядывался в них тревожно, боясь увидеть знакомое лицо: его до полусмерти пугала мысль, что в тюрьме появится кто-то из знакомых. Нет, одни незнакомцы, так что Дан скоро забыл о них, вслушиваясь в ободряющие слова капеллана и печальное пение многих отягощенных сердец. Гости часто обращались к заключенным с речью, поэтому никто не удивился, когда одна из дам – ей предложили сказать несколько слов – поднялась и пообещала, что расскажет короткую историю; при этих словах те, кто помладше, навострили уши и даже старшие явно заинтересовались: их подбадривало любое отвлечение от их монотонной жизни.

Говорившая была средних лет, в черном, с ласковым лицом, сострадательным взглядом и голосом, который так и согревал сердце, – в нем звучали материнские нотки. Дану она напомнила миссис Джо, поэтому он ловил каждое слово, чувствуя, что оно обращено непосредственно к нему, ибо так случилось, что прозвучали эти слова в тот самый момент, когда ему нужно было, чтобы теплое воспоминание растопило лед отчаяния, сковавший все добрые побуждения его натуры.

История оказалась незамысловатой, но захватила всех с первых же слов: речь шла о двух солдатах, лежавших в госпитале во время последней войны, – оба получили тяжелые раны в правую руку, и оба только о том и думали, чтобы сохранить способность зарабатывать на жизнь и не вернуться домой калеками. Один был терпелив, сговорчив, беспрекословно выполнял все указания – даже когда ему сообщили, что руку не спасти. Он покорился и, пройдя через жестокие страдания, поправился, благодарный, что сохранил жизнь, хотя сражаться больше и не мог. Второй взбунтовался, не слушал ничьих советов и, поскольку операцию откладывали слишком долго, умер медленной смертью, горько сожалея о своем неразумии – но было уже поздно.

– Так вот, поскольку в любой истории должна быть мораль, будет она и в моей, – добавила дама с улыбкой, обводя взглядом лица молодых людей и печально гадая, как они оказались в таком месте. – Здесь у вас – госпиталь для солдат, раненных в битве жизни; есть здесь больные души, ослабшая воля, безумные страсти, ослепшая совесть – все недуги, которые проистекают из нарушения закона, навлекая неизбежные страдания и расплату. Каждому уготована помощь и надежда, ибо милосердие Господа безгранично, а милость человеческая велика, но достичь исцеления можно лишь через покаяние и приятие. Заплатите эту цену с должным мужеством, ибо она справедлива, но почерпните из страданий и стыда силы для лучшей жизни. Шрам останется,