Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

— Возможно, вы правы. А моя жизнь — одни дороги…

— Может, теперь тебе не захочется никуда уезжать… — сказал Георгий Васильевич.

И было неясно: спрашивает он или надеется.

…головной дозор подал сигнал: «вижу опасность».

Мгновенно рассредоточившись, десантники заняли круговую оборону и приготовились к бою. Истратов стал осторожно перемещаться в голову колонны. Левашов последовал за ним.

— Ты еще куда со своей камерой? — оглянулся на него Истратов.

— Паша, будь человеком, — попросил Левашов.

— Обнаружишь нас — я тебя первого на тот свет отправлю, — мрачно пообещал Истратов.

Это можно было расценивать как разрешение.

Бесшумно, выверяя каждый шаг и прикрываясь скальными выступами, они добрались до головного дозора.

— Вон, — сказал Ким Балабанов — старший головного дозора, передавая Истратову бинокль, — слева от тропы развалины Шурупдары, видите? Метров четыреста…

— Ну…

— ДШК[9] видите?

— Вижу… — внутренне холодея, произнес Истратов, нащупав биноклем ствол крупнокалиберного пулемета.

— Видимо, только оборудовали, — пояснил Ким. — Еще толком не замаскировались…

— А «духи»? — нетерпеливо спросил Истратов. — «Духи»?

— Я насчитал четверых…

— Так, приехали…

Истратов отложил бинокль, прислонился спиной к валуну, бросил в рот соломинку — очень хотелось курить, но теперь это было невозможно — «духи» наверняка вели наблюдение.

— Думаешь, не пройдем? — глупо спросил он.

— Как?..

— Сейчас бы винтовочку с глушителем, — мечтательно произнес Истратов. — Лучше две.

— Три. Кто больше? — подал голос Левашов.

Истратов смерил его тяжелым взглядом, но ничего не сказал.

— Товарищ капитан, — предложил Ким, показывая рукой перед собой, — вон по той балочке можно спуститься вниз, обойти кишлак с противоположной стороны и подойти почти незаметно…

— Мы их бесшумно должны убрать, Ким, — возразил Истратов. — Иначе все летит к чертовой матери.

— Я понимаю, — с досадой сказал Ким.

Левашов посмотрел на часы.

— Через час у них время намаза, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Твою мать, Левашов! — Лицо Истратова озарилось блаженной улыбкой. — Хоть на что-то ты годен. Ким, отбери десять бойцов. Работать только ножами. Даже если вас будут убивать…

Они сбросили лыжи, упали в снег, долго напряженно вглядываясь в безликий темнеющий купол неба.

— Слушай, — неожиданно сказал Левашов. — На небе ни звезды, ни тучи. Ни солнца, ни луны на небе нет. Сегодня небо с нами несозвучно — оно от нас закрылось на обед.

Наташа привстала.

— Что, прямо сейчас придумал? Вот так, глядя в небо? — недоверчиво спросила она.

— Сейчас.

— Врешь, Женька!

— Что значит врешь? — возмутился Левашов. — Я вообще человек незаурядных способностей…

— Ты незаурядный трепач, мелкий враль, хвастунишка… Сволочь ты порядочная… — Она вдруг всхлипнула беспомощно, по-детски. На глазах показались крупные, голубого свечения слезы. — Женька, я теперь без тебя не смогу, слышишь…

Он прижал ее к себе, нежно, терпеливо гладил по волосам. Молчал. Все было ясно без слов.

— Дай мне сигарету, — попросила Наташа.

Левашов сел, нащупал в объемистом, одолженном Георгием Васильевичем тулупе сигареты, протянул Наташе.

— Ты в этом тулупе похож на пьяного сторожа из продмага.

— Почему на пьяного? — удивился Левашов.

— Потому что на трезвого ты никак не похож.

Левашов расстегнул рюкзак, достал термос, бутерброды. Налил кружку обжигающего кофе, увенчал бутербродом:

— Ешь…

— Левашов, у тебя есть мечта? — с набитым ртом спросила Наташа.

— Есть. Я мечтаю лечь в Мертвое море, лежать и перелистывать журнал.

— Что за идиотская мечта? — чуть не подавилась Наташа.

— И чтобы по этому поводу у меня обязательно сохранилась фотография: я лежу на спине и читаю журнал.

— Ты все-таки очень приземленный человек, Левашов, — вздохнула Наташа.

На небе появилась первая, еще далекая, холодная звезда.

— Звезда, — сказал Левашов. — Звезда, Наташа.

Наташа повернулась к небу:

— Звезда… Первая. Наша звезда… Ты ее запомнил?

— Запомнил.

Прощались в здании вокзала. Собственно, какой это был вокзал — одноэтажная, затерявшаяся в снегах Приполярья железнодорожная станция.

Георгий Васильевич неуклюже поцеловал Левашова, ткнул в грудь огромной лапищей.

— Если что — здесь ваш дом, — глядя в сторону, сказал он.

Наташа прижалась к отцу и заплакала. Так уже было в день их приезда, и Левашов понял, что между отцом и Наташей своя, особая связь — словно она не взрослела, а он не старел, и отношения оставались такими же, как много лет назад.

— Мать, я тебя в машине подожду — не люблю я этих проводов… Держи, Евгений.

Георгий Васильевич сунул Левашову огромный бумажный сверток и ушел торопливой, несвойственной ему походкой.

— Здесь, Женя, — поспешила объяснить Надежда Ивановна, — одеяло, подушки. Все пуховое… У вас ведь у обоих убранство наверняка холостяцкое…

— Зачем? — Левашов почувствовал, что краснеет.

— Это, сударь мой, — пояснила Наташа, — приданое. Какой вы, право, недалекий. Чтобы теперь вам нипочем не отвертеться.

— Нам ведь, Женя, в сущности, ничего не нужно, — сказала Надежда Ивановна. — Ждали мы, что Наташа вот-вот вернется, а теперь-то понимаем, что вы увозите ее навсегда… Храни вас Бог, ребята.

Подали поезд.

В купе Наташа спросила:

— Левашов, а у нас будет свадьба?

— А как же! — отозвался Левашов. — На сто двадцать персон, с посажеными отцами, шаферами и расписным подносом для конвертов.

— Почему бы и нет, — с вызовом сказала Наташа. — Все как полагается.

Левашов усмехнулся:

— У меня брат весьма своеобразно женился. Насобирал со всех денег, подарков, разлил три бутылки шампанского на перроне, сел в поезд и укатил в свадебное путешествие с молодой женой. На глазах у ошеломленных гостей.

— Ну, это уже хамство!

— Знаешь, Наташка, мне на нашу свадьбу, честно говоря, и пригласить-то некого.

— Мне, в общем-то, тоже, — призналась Наташа.

За окном огромная и белая плыла Земля, на которой беда и счастье так уживчиво соседствовали друг с другом, что казалось, разъедини их на доли секунды, и планета, сойдя с привычной оси, рухнет в губительную бездну Галактики.

И по всей Земле в разные концы сейчас шли поезда. Но только в одном из них ехали двое, ради которых когда-то был устроен мир и невидимыми богами еще сохранялся закон равновесия на этой бесконечно противоречивой планете.

…Левашов включил камеру, выставил трансфокатор на максимальную кратность.

— Не считай меня за идиота, — перехватив настороженный взгляд Истратова, сказал он, — я не хуже тебя знаю, как бликует оптика на солнце. Попробую снять, когда начнется…

— Долго ждать придется, — усмехнулся Истратов, — аккумуляторы сядут.

— Не ваше дело…

Группа Балабанова вышла на линию атаки. Сосредоточились за полуразвалившимся саманным забором.

— Всем отдыхать, — приказал Балабанов. — Восстанавливать дыхание.

— Вы бы еще производственную гимнастику объявили, товарищ лейтенант…

— Производственную гимнастику, Вагин, я тебе в отряде объявлю, — зловеще пообещал Балабанов.

Десантники, привалившись к забору, на мгновение закрыли глаза. В своей короткой жизни им уже приходилось убивать. Но тогда это было на расстоянии автоматной очереди, в худшем случае —