Бесприютные - Барбара Кингсолвер

– В те времена Вайнленд был другим. Свобода мышления являлась новым начинанием и целью. Не для всех, конечно. Спиритуалисты и иже с ними тоже имели последователей. Лэндис не понимал никакой философии. Ему важно только одно – быть владыкой своего царства.

– Вы хотите сказать, что у капитана Лэндиса скорее практические наклонности?

– Он практичный человек, извлекший уроки из своих прошлых неудач. В Вайнленде он построил Эдем, мог управлять им посредством строгих предписаний и сделался всемогущим, прислушиваясь к чаяниям своих подданных. Чего бы они ни пожелали, он утверждает, что это может быть только здесь.

Тэтчер едва перекинулся несколькими словами с этим человеком, но характеристика, данная ему Мэри, объясняла ревностную приверженность ему Аурэлии. Его газета стращала ее угрозами, какие несут пьяные иностранцы и беспутная молодежь, женщины в брюках и прочие «волки около ее порога». А на следующей странице успокаивала невероятными заверениями. После всех утрат, которые претерпела в жизни, Аурэлия остро нуждалась в мужчине с подобными талантами.

– В прежние времена люди мыслили более здраво, – заметила Мэри. – К моей работе о галлообразующих бабочках отнеслись с интересом. За месяц распродали тысячу брошюр! Только представьте!

Вместо этого Тэтчер вообразил, сколько мог стоить один экземпляр.

– А вскоре я нашла это место, приют пилигрима. – Она обвела рукой окрестность.

– Между тем как доктор Трит нашел удовлетворение в астрономии.

– Он называл это астрономией.

– Его лекции в Плам-Холле славились тем, что усыпляли людей, – вдруг произнесла Сельма, и Тэтчер чуть не подавился яблоком. Однако Мэри осталась невозмутима. Они обе начали упаковывать остатки обеда.

– Он утратил способность увлекать аудиторию, – пояснила Мэри.

– Мой папа говорит, что доктор Трит несет ахинею.

Мэри плотно закрыла крышку корзины.

– Сельма, ты не помнишь, куда мы пересадили папоротники во время июньского эксперимента?

– Помню, мэм. Неподалеку от того места, где расходятся эта речка и Мейпл-Бранч.

– Нужно дойти вдоль этой речки до Мейпл-Бранч, а потом?

– Двадцать шагов вдоль берега до большого каштана, не доходя Пенн-гэп. Если дойдете до Пенн-гэп, значит, прошли мимо. Мы пометили те растения ленточками лимонного цвета.

– Лимонного? А я думала, белыми.

– Нет, мэм. Белыми мы помечали апрельскую посадку.

– Я могу проверить в своих записях, но вероятно, что ты права. Иди, милая. Если найдешь хотя бы один живой листок, возвращайся, мы произведем замеры. А если заметишь что-нибудь еще, собирай. – Мэри с серьезным видом повесила жестяной васкулум на шею Сельмы, словно это была медаль за отвагу.

– Да, мэм. – Сельма радостно рванула через тоннель между кедрами, в этот момент еще больше напоминая кролика.

Мэри погрустнела.

– Она найдет их такими же мертвыми, как все предыдущие.

– Ubi sunt[93].

Мэри как будто собралась встать, но осталась на месте. Тэтчер попытался представить свою очаровательную жену вот так же удобно устроившейся на земле, но не сумел. Красота имеет свою цену. В иные дни, не такие, как этот, он был счастлив платить за нее.

– Наверное, это будет наша последняя попытка пересадить папоротники, – сказала она. – Доктор Грей поощряет меня продолжать, но мне ненавистно отбирать у растений новые жизни, даже в интересах науки.

– Все это заслуживает сожаления, – заметил Тэтчер.

– Для продолжения нет никаких оснований. Мои выводы ясны, пора публиковать. Я всегда была весьма осмотрительна, чтобы не нанести вред исконной популяции.

– Я имел в виду доктора Трита. Из-за вас, Мэри. Если новость о его испорченной репутации долетела даже до отца Сельмы, значит, унизительные слухи распространились широко.

– Даже если эти слухи не достигли каждой жабы в каждом пруду, Джозеф завершил свою газетную вендетту против преподобного Питтингера. Полагаю, вы все это пропустили. Это случилось прошлой осенью.

– А доктор Трит выступает… выступал против христианской веры?

– Все еще нелепее, – вздохнула Мэри. – Именно преподобный Питтингер взвалил на себя задачу отстаивать эмпирическую науку. Гравитация и физика Ньютона, поддающиеся измерениям влияния Луны на приливы. Бедный священник взялся за перо и неделю за неделей защищал таблицы мер и весов. Это Джозеф утверждал, будто законы, основанные на расчетах, нереальны. Он уперся и не желал отступить ни на дюйм.

Тэтчер даже не нашелся, что на это сказать.

– Боюсь, он сходит с ума, – тихо продолжила Мэри. – Пришел в такое возбуждение, что перестал спать. Всю прошлую зиму просидел за письменным столом, рисуя какие-то странные символы на каждом клочке бумаги, какой попадался под руку. Это была не математика, а нечто придуманное им самим, искусственное преобразование нематематических понятий в подсчеты. Я находила его заметки на полях своей собственной корреспонденции: «Факт! Абсолютная разница между человеком и животным тождественна сокращению Дарвина до величины, меньшей нуля».

– Он порочил Дарвина?

– Уверяю вас, мой друг – не единственный, кому выпало нести этот крест. Платона и Коперника эта судьба тоже не миновала. Джозеф сочинял длинные бессмысленные трактаты против науки и публиковал их в виде отдельных брошюр. С иллюстрациями.

– Как это неприятно для вас. Но другие люди, конечно, заметили его болезненное состояние?

– Настолько, что Джозеф стал в городе притчей во языцех, как вы слышали от Сельмы. Она считает, что защищает меня.

– Ужасно.

– Трудно сочувствовать человеку, настолько самовлюбленному. Он утверждал, что я перекрываю ему все пути тем, что пишу своим коллегам. Я отослала несколько писем Чарлзу Райли и доктору Грею. Признаюсь, только притворилась, будто послала письмо и мистеру Дарвину. Оставила конверт незапечатанным, а по дороге на почту вынула из него письмо.

Тэтчер был ошеломлен.

– Он завидовал вашей переписке?

Мэри насторожилась.

– Почему вы так решили?

– Потому что он – обычный человек. Тщеславный, жаждущий похвал, незаслуженно называющий себя доктором. Исподволь превзойденный в интеллекте и достижениях своей великодушной и усердной женой.

– Понимаю. Тогда это благодаря мне он стал адептом свободной любви и отправился в Нью-Йорк с Викторией Вудхалл.

Значит, это было правдой.

– Нет, Мэри. Мужчина может стать скотиной и по собственной инициативе. Так сообщила мне жена. Но в вашем случае я не очень жалею, что он ушел.

– То же самое сказал Чарлз Райли. Он написал мне, что однажды встретил Джозефа в Трое и нашел его настолько своеобразным, что его можно было принять за не вполне нормального. Посоветовал мне не слишком сокрушаться о том, что я лишилась поддержки Джозефа, а лучше радоваться тому, что обрела покой для работы.

– А это так?

– В значительной мере. Я задумалась об этом в тот день, когда мы с вами впервые встретились – когда вы застали меня в моей гостиной в ловушке у моей дионеи. Именно тогда мне пришло в голову: это мой стол, мое исследование. Мои