Аутсайдер - Тедди Уэйн

вины. Вопиющее лицемерие, двойные стандарты, клановость, нежелание брать на себя ответственность. Богатые с легкостью милуют себе подобных, замаливая грехи крокодиловыми слезами и извинениями. Неудивительно, что Лоренс оплатил перекраску стены из своего кармана.

– Если бы это сделал я, мне бы точно не удалось отделаться извинениями, – констатировал Конор.

– Ну разумеется.

– Почему «разумеется»?

– Просто ты… не здешний. В смысле, они тебя не знают. Поэтому не захотели бы простить.

– А как же. Знай свое место.

– Я не об этом.

– А ты за меня заступилась бы, соверши я такую вот «глупую ошибку»?

– Ты юрист, и тебе двадцать пять, – возразила Эмили. – Начнем с того, что ты вообще ее не совершил бы. А Бобби – двадцатилетний кретин, который пробрался в чужой дом за алкоголем, опьянел и принял неправильное решение. Он не нарочно. В юности все местные любили покуролесить. Папа рассказывал, что сам постоянно чудил, когда был подростком.

– Стало быть, здесь этим никого не удивишь, – подытожил Конор. – Ну да. У богатых мальчиков свои причуды. Вламываются в чужие дома в поисках алкоголя, а потом напиваются, совершают «глупую ошибку», украв бриллиантовые серьги и испортив чужое имущество, и ни в чем не сознаю́тся, пока их не поймают. А когда их все-таки выводят на чистую воду, рыдают и каются. Я и не знал, что так можно. Ведь я в двадцать лет из кожи вон лез, чтобы поступить на юрфак. И тренировался по три часа в день, боясь потерять стипендию.

Эмили не нашлась что ответить и промолчала.

– Ты все время говоришь, что каждый местный житель – продукт этой культуры, – сказал Конор. – Но если подумать, ты тоже одна из них.

Глава двадцать вторая

Конор снова плохо спал. Ссора с Эмили только усугубила тревожность. В голове то и дело возникали образы и предсмертные хрипы тонущей Кэтрин, заставляя просыпаться, едва провалившись в сон. Страх упустить хоть одну важную деталь захлестывал его волной, как вода, бьющая фонтаном из проколотой пластиковой бутылки. Полиции нередко удавалось раскрыть даже тщательно спланированные преступления, а Конор полагался лишь на интуицию и заметал следы впопыхах. Есть тысяча способов его поймать – из-за его небрежности, глупости или простого невезения. Тысяча способов, один из которых обязательно сработает.

В некоторой степени действия Конора все-таки считались самообороной. Возможно, ему стоило сознаться только в этом: да, он действительно убил Кэтрин, но без злого умысла. Ударил ее станком лишь потому, что она набросилась на него в пьяном угаре, безосновательно приревновав к дочери. А потом, разумеется, он испугался, что ему никто не поверит, и утопил тело в океане.

После тренировки Конор попросил Сюзанну Эстабрук одолжить ему смартфон на пару минут, объяснив, что должен отыскать один адрес, но, как назло, оставил телефон дома. Открыв браузер в режиме инкогнито, он нашел в Сети рекомендации по вынесению приговоров за убийство в состоянии аффекта, действующие в Массачусетсе. Ему грозило от трех до двадцати лет заключения в государственной тюрьме с возмещением ущерба потерпевшим. Но кто поверит, что человек, приложивший столько усилий, чтобы избавиться от улик, находился в состоянии аффекта?

Значит, надо остаться непойманным.

* * *

В полдень Конор вернулся в особняк Кэтрин. Ей пришло еще несколько сообщений от подруг, которые он либо проигнорировал, либо лайкнул. Затем, как и раньше, взял с собой ее смартфон на прогулку и вновь походил по берегу, высматривая тело.

Позже, придя домой, он созвонился с мамой по фейстайму.

– Ты давно мне не звонил, – посетовала она, сидя на диване в гостиной.

– Я был занят, – ответил Конор. – Готовился к экзамену и собеседованию.

– Только учишься? Совсем не отдыхаешь?

Конор не оказался бы в таком положении, если бы мать нашла другую работу, не болела, больше зарабатывала, вышла замуж за того, кто помог бы им с оплатой счетов. Да даже если бы, черт подери, не боялась открыто признать, что ее муж совершил самоубийство, и не заставляла сына долгие годы скрывать правду.

– У меня появилась девушка, – сказал он, хотя некоторое время назад решил не рассказывать маме об Эмили до конца лета, пока не убедится в прочности их отношений.

– Я так и думала, – улыбнулась мама. Последние три года она все менее деликатно намекала ему, что пора сократить нагрузку и найти себе пару.

Она попросила его рассказать об Эмили. Перечислив главные достоинства подруги – ум, чуткость и чувство юмора, – Конор прибавил:

– Ее родичи живут здесь.

– Я догадалась.

– В общем, она… из богатой семьи. Очень богатой. Даже по местным меркам.

Мама немного помолчала.

– Она хороший человек?

– Разумеется.

– И ты с ней счастлив?

– Да.

– Остальное неважно, Конор.

– Я знаю, мам, – сказал он, словно защищаясь.

Она с усилием поднялась с дивана. Раньше Конор не задумывался об их жилище, но сейчас, глядя на мамину квартиру через экран смартфона, впервые осознал, насколько она убога. Впрочем, нет, это не самое подходящее слово: если на то пошло, неискушенному глазу обстановка в особняке Кэтрин и доме Эмили тоже могла показаться убогой: коврики с потертыми краями, диванные подушки, выцветшие от солнца, сундук-скамейка с трещиной… Но за это лето Конор набрался опыта. Теперь он понимал, что мебель здешних обитателей пережила не одно поколение, покупалась на старые деньги и была создана, чтобы служить десятки, даже сотни лет. Понимал он и то, что потомственные богачи всей душой презирают модные аксессуары, популярные у нуворишей, считая новинки рухлядью, место которой на свалке. Конечно, вещи его мамы тоже покупались не за бесценок и не трещали по швам. Но проблема в том, что они только пытались казаться изысканными. На самом деле такую мебель штамповали из самых дешевых материалов на огромных заводах по производству товаров массового потребления в странах, где человеческий труд не охраняется законом. А потом продавали деклассированным – тем, кто так и не смог претворить свои амбиции в жизнь.

Освещение в квартире тоже было ужасным, как и низкие потолки, до которых Конор мог без труда дотянуться. Раньше его это не волновало, но теперь он привык к живописным закатам и вольным просторам Каттерса, и мамино жилище в его глазах смахивало на самую настоящую тюрьму.

Хрипло дыша, несмотря на невысокую нагрузку, мама проковыляла на кухню и достала из буфета банку оливок.

– Ты знаком с ее родителями?

– Они в разводе, – ответил Конор. – Ее отец больше сюда не приезжает.

– А мать?

– Она живет здесь.

– Какая она?

Он почесал нос.

– Мы виделись всего пару раз.

Мама кряхтела, пытаясь открыть банку, что явно давалось ей с трудом.

– Мам, у тебя