Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

деревня. Натуральное хозяйство. Было и осталось натуральное хозяйство. Пшеница, чтобы был хлеб. Лес, чтобы разводить свиней, чтобы были бревна и дрова. Река, чтобы была рыба. Конопля, чтобы была одежда. Пчелы и тростник, обыкновенный болотный тростник, чтобы был сахар. Виноград, чтобы было вино, палинка… Сколько крестьян до сих пор похваляются, что в годы второй мировой войны им приходилось покупать только соль… Но Мока не произносила ни слова. Она понятия не имела, о чем думает этот парень, на которого она постоянно нападала, — так уж получалось! — и что он собирается делать. Не поспорить ли с ним? Она мысленно перебрала все, что знала по такому вопросу: капитализм ничего не сделал для деревни, а мы хотим поднять ее с помощью кооператива… Но она устала, и ей не хотелось спорить…

Дани был благодарен ей за молчание. Он заговорил сам:

— Мне исполнилось девять лет, когда отец в первый раз взял меня с собой на Крик-гору. Перед тем я долго гадал, что может быть по другую сторону холмов. И когда мы сюда взобрались, я почувствовал страшное разочарование. Ведь там, внизу, наша деревня показалась мне такой крошечной! А раньше я считал ее огромной, думал, больше и не бывает. Но зато здесь, на вершине, возникло прекрасное и удивительное ощущение, что нет конца свету, что отсюда начинается что-то, то есть неведомый мне мир. Стоял чудный осенний вечер. К западу на равнине мы насчитали шестнадцать церковных колоколен, а за ними виднелись две горы. И отец сказал, что там тоже не кончается мир, за горами есть еще села и города, а города такие большие, как десять деревень, вместе взятых, и есть еще моря и другие горы… По сравнению с этой панорамой какой маленькой и жалкой казалась мне наша деревня! Я не мог смириться с мыслью, что здесь предстоит мне прожить всю жизнь, в то время как мир такой огромный, бесконечный. Я хотел все, все повидать. Детские мечты, не правда ли? — И когда Мока кивнула, бросив на него ободряющий взгляд, он продолжал: — Но я эти детские мечты сохранил до тридцатилетнего возраста. Я хотел учиться и уехать из деревни. Сразу и то и другое. Сначала мне не разрешили, потом это было неосуществимо, наконец я и сам не смог. Старое дерево нельзя пересаживать в новую почву… Я ездил в гости к своим братьям в Мишкольц, Будапешт, Дунауйварош. Боже, сколько там камня! И какой чад, море дыма на заре! А от хождения по асфальту у меня гудели ноги. И здесь — пусть это не самое главное — я глубоко пустил корни. Когда я все понял — недавно, весной, — то нашел иной выход: не уезжать из деревни, а перенести сюда большой мир. Перенести сюда из большого мира все доброе и прекрасное. И с помощью доброго и прекрасного вытащить это средневековое ведро из колодца. — Дани указал вниз, на равнину, но деревня уже исчезла во тьме, от нее осталось одно воспоминание. Дани безнадежно махнул рукой. — Но мне не удалось ничего сделать. Человек всегда цепляется за ногу бога, а потом оказывается, он держится за пустой сапог: нет ни ноги, ни бога.

Дани замолчал. Еще крепче обхватил руками колени и оперся о них подбородком. Мока сбоку смотрела на него, и у нее внезапно промелькнула странная, нелепая мысль, что он сидит в позе сжавшегося в могиле мертвеца. Она содрогнулась от ужаса и заговорила, сдерживая волнение:

— Еще рано бить в набат, Дани. У нас довольно скверное, но не безнадежное положение.

— А у меня безнадежное, — с горечью возразил Дани. — И Драхош, вместо того чтобы помочь мне, свалил на меня всю вину. Но за последний год я усвоил по крайней мере одно: раз существует и пока существует сельское хозяйство, крестьянская жизнь — вот единственный стоящий образ жизни. А то, что начинает теперь осуществляться… Ты помнишь, сколько спорили члены правления и инженер, где нам ставить новый скотный двор? Хотели вон там, у Белого моста, на задворках, чтобы было и не в деревне и близко от нее. Я с трудом настоял, чтобы строили в трех километрах от деревни, между Свинопасным лесом и Рабой. Помнишь? Многие ворчали, что далеко ходить туда, дорога плохая, дорого проводить электричество, и еще не помню уж, что говорили. Они не могли понять, что скотный двор строится не на один день, а на пятьдесят, сто лет. А во что превратится наша деревня через двадцать лет? Возможно, и раньше. В город-сад, дачный поселок. Тогда уже никто не станет держать возле дома скотину. Это покажется такой же нелепостью, как, предположим, откармливать свинью в ванной двухкомнатной квартиры с балконом. И правильно. Скотину, мух, кучи навоза подальше от жилья. Построив на берегу Рабы скотный двор, я уже начал борьбу с мухами в деревне. И что бы я ни предпринимал в нынешнем году, по мере сил я ориентировался на будущее… Конечно, мало что было мне по силам, ведь еще не заложен фундамент крупного хозяйства, но я многому научился, усвоил, как, что и почему… Когда Драхош пригрозил меня снять и я представил себе такую возможность, то сразу понял, как насыщенно и целеустремленно я жил: я был председателем кооператива и ничем больше. Я не был уже Дани Мадарасом, вчерашним середняком, который иногда жалел свою землю, я не был уже парнем, который часто влюблялся, а если не был влюблен, то тосковал без любви; я не был уже сыном своей матери, племянником своего дяди — тут ты заблуждалась, — другом своего друга. Я олицетворял в себе деятельность, я был председателем кооператива. И я был счастлив. — Он бросил мимолетный взгляд на Моку. — Когда ты приехала в деревню, признаюсь, ты понравилась мне, потому что ты не похожа на тех, с кем я раньше встречался, потому что — прости, если я ошибаюсь, — ты неприступная и суровая, как человек, переживший страшное разочарование или никого еще не любивший. У тебя совершенно нет женской мягкости, способности растворяться, которые дает девушке первая счастливая любовь. Я подумал, ты для меня вполне подходящая цель… В женщине я ценю не только женщину, но и цель… Но видишь, ничего из этого не получилось. Если я люблю, то очень люблю; если я люблю, то могу любить только всем своим существом. А я не мог любить всем своим существом, потому что был полностью поглощен работой. У меня не оставалось ни одной мысли, ни одного нервного волоска ни для чего другого в жизни. Я был