Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Шандор Шомоди Тот

КАК ДЕЛА, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК?

Перевод Е. Терновской.

Somogyi Tóth Sándor

GYEREKTÜKÖR

Budapest, 1963

Все теперь трудно: и говорить и молчать. Почему же раньше было легко: что увидишь, почувствуешь, сразу и выложишь. А сейчас? Маму я давно перерос, на сто шестьдесят восемь сантиметров вымахал, а она меня вдруг обнимает — и тогда мне прямо невмоготу, прямо тошно от этих телячьих нежностей. А когда мы с ней разговариваем, я горблюсь, горблюсь со страшной силой, чтоб сверху вниз на нее не смотреть.

Когда ребята заводят треп, я, в общем, молчу. Только раз меня словно бы обожгло. Ржал я, правда, вместе со всеми, но особой радости не испытывал. Был урок политехнизации. Жолдош возился с распределительным щитом и загнул вдруг такое, что я сразу взорвался: он сказал, будто девственная плева похожа на нейлон. Что за чушь! Зачем городить вздор о том, чего никогда не узнаешь, что всегда останется тайной! В конце концов все обратили в шутку, все хохотали, и я хохотал… чтобы скрыть свой стыд.

Взрослые вечно глядят на часы, потому что взрослые вечно спешат: на работу, на всякие совещания. И нас заодно погоняют, как лошадей. Меня, кстати, «ласкают» страшно милым словцом «жеребец». Мало того, что я «дикарь», «лоботряс», я еще, оказывается, «жеребец», к тому же «великовозрастный», и должен знать и понимать все на свете. Вот это, последнее, и разжигает мое любопытство: с чего это жеребцу быть таким умным? Моя сестра Кати, конечно, не лошадиной породы — она просто большая девочка! Когда о ней говорят, рожи у всех почему-то сияют. Замечено, что эта особа хорошенькая, и если она выкинет какое-нибудь коленце, ей прощают, потому что она милый подросток. Хм, хм… она милый подросток, я противный подросток… Я делаю сальто и хожу на руках, но это не в счет. В прошлом году я занял первое место на районных соревнованиях по гимнастике, и это в счет не идет. А ведь, ребята так хлопали, что ладони себе чуть не отбили, когда, выполнив сальто, я как вкопанный стал на ковре и руки раскинул, как Христос на распятии. Потом они стали меня качать и как победителя понесли на руках из зала.

А что сделал родитель? Поздравил весьма равнодушно, потом вовсе не равнодушно пошел вправлять мне мозги, чтоб я из-за тренировок не запускал учение. Мама тут же припомнила, что когда-то я растянул себе связки. Для нее ведь гимнастика только травмы, переломы и растяжения — в общем, сплошные страхи…

Заняв первое место, я не смел даже открыто гордиться, как будто сделал что-то постыдное.

Полгода назад меня приняли в секцию плаванья. Мне нравится плавать. И родителю плаванье нравится, во всяком случае больше гимнастики: он ведь в юности был пловцом, причем на дальние дистанции, и бронзовым призером… Его медаль я обнаружил случайно… А он намертво об этом молчит — по-моему, подобная скромность сделала бы честь рекордсмену мира.

Был конец октября, небо какое-то оловянное.

Заснув поздно вечером, я еле продрал глаза. Над Вермезё стлался плотный туман, из окна несло собачьим холодом. Гремел на всю катушку приемник.

— Доброе утро! — энергично поздоровался я, войдя в общую комнату.

Родитель вышел из ванной, просверлил меня уничтожающим взглядом и дал знать, что я себя слишком шумно веду.

— Приглуши приемник! — скомандовал он и исчез в своей комнате.

Мама была одета, но не сняла еще с головы косынку.

— Андраш! За молоком! — скомандовала она. — У Кати сегодня кружок!

— Ну, конечно, кружок. А если бы не кружок, все равно идти мне!

Я огрызнулся лишь потому, что мне опротивела популярность Кати. Вообще-то я с удовольствием хожу в гастроном.

Я распахнул дверь ванной. Там в ослепительном свете огней, в чем мать родила, с комбинацией в руках стояла моя сестрица Кати. Она таращила глаза на меня, я — на нее и поражался, что у нее там всякие штуки, как у настоящей взрослой женщины, хотя ей нет еще и тринадцати.

Позади загрохотали шаги родителя, но бежать я вовсе не собирался — еще чего! — и лишь неплотно притворил дверь.

— Андраш! Убирайся! — схватившись за полотенце, завизжала, как кошка, Кати. Визжит она, конечно, в угоду родителю: ему очень нравится, что дочь у него такая скромница.

— А ты живей поворачивайся! — крикнул я в щель.

Родитель был у меня за спиной. Скосив глаза, я увидел, что он надевает пиджак и намерен приступить к дрессировке.

— Постучать ты, конечно, не можешь? — вопросил он суровейшим тоном. — Неужели нет у тебя ни капельки такта?

Я крутил полотенце. Его подозрительность меня раздражала — я ведь телосложением Кати не интересуюсь ни капельки.

— Я спешу! — сказал я довольно нетерпеливо. — А она там по часу охорашивается.

— Ты спешишь? А куда? Ведь сегодня тебе во вторую смену…

Я не ответил, хотя знал, что по правилам отца молчание — величайшее хамство.

Но мне повезло. Мама выудила счет за газ и попросила у родителя денег. Это привело его в ярость. Деньги на газ он уже давал, и как только маме не стыдно опять просить денег! Но мама в таких делах бывает удивительно стойкой, а его это особенно заедает, и началась, как обычно, баталия. Спорили о каких-то туфлях — покупать или не покупать. Единственное папино желание, решительно заявила мама, чтобы она сломала ноги. Обвинение чисто уголовное — как на него возразишь? — и папа выложил деньги. Он уже направился к двери, но тут из ванной выскочила Кати и повисла у него на шее. И он стал потихоньку оттаивать.

— Папочка! Какой ты колючий! — потершись о его щеку, заверещала Кати. — Побрейся, пожалуйста, тогда ты не будешь такой худой!

— Вот тебе раз! Ну, прощай, моя радость! Ты не выключила газ!

— Я ведь тоже привык умываться! — бросил сварливо я.

Родитель пронзил меня острым взглядом, безнадежно махнул рукой и ушел.

Мама открыла дверь в ванную, чтоб со мной попрощаться. Я низко склонился над раковиной, но она подошла вплотную.

— Часов в двенадцать я тебе позвоню, — предупредила она.

Распространяться об этом не стоит, но я знаю, в чем дело: она боится, что меня украдут.

— Я иду в бассейн, — процедил я сквозь зубную щетку.

— Тогда в одиннадцать, — сказала она и начинила меня десятком полезных наставлений: на улицу с влажными волосами не выбегать, в школе не драться, счет за газ на столе…

Кати тоже собралась уходить.

— Я вернусь часов в десять, — подойдя к двери ванной, сказала она, — и помогу тебе пылесосить.

Ах, ах! Какое великодушие — она