Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Обойдусь без тебя! А то будешь потом скулить, — воспротивился я.

Ну и штучка моя сестрица! Спокойненько при мне одевается, раздевается — словом, показывает себя самым бессовестным образом, а при папе прикидывается скромницей. И не боится, что я ему расскажу! Я и не рассказываю, молчу! А почему — сам не пойму…

Кати стала взрослой девчонкой, спит теперь в отдельной комнате, и я в своей клетке остался один. Тем лучше. Потому что в дела мои никто не суется. А у отца всего лишь один вопрос: «Как дела, молодой, человек?» Молодой человек! Это я-то?

Предстоит урок классного руководителя. Не мешало бы что-нибудь написать. Задан «Автопортрет». Просто смех — выворачивать себя наизнанку перед другими! Ладно бы один Фараон прочитал…

Но если задан автопортрет, надо изучить себя в зеркале. Посмотрел и увидел: дохленький тип. А ведь после Жолдоша я самый сильный в классе. Вот завидую я Петеру Чабаи: так повезло человеку с физиономией. Она у него совершенно актерская, глаза черные и горящие: подожмет чуть презрительно губы — и прямо вылитый Жан Габен. Я же до тошноты зауряден: бледный, голубоглазый, неприметный. Что делать — тут уж ничем не поможешь…

Я с остервенением грыз карандаш, но глаз не сводил с обегавшей этаж галереи напротив: приковыляла откуда-то такса, задрала со скучающим видом лапу, полила пеларгонию и засеменила прочь. Прошел почтальон… Потом какая-то уродина с овечьей башкой, в платье с глубоким вырезом. Тетушка Чех притащила стул, уселась, запрокинула кверху лицо, пожелтелое, сморщенное, как бумажный комок, зябко поежилась и вскоре уползла восвояси.

Ага, вот и Агнеш — помчалась в бассейн. Если поторопиться, еще можно, пожалуй, догнать… Груди у Агнеш задорно пляшут, а глаза, будто живчики, так и бегают, так и рыщут, выискивая, кто пялится на нее.

Ладно, хватит с меня дребедени. Отправляюсь в бассейн.

Но… Фараон полезет в бутылку. Надо хоть что-нибудь написать.

Нацарапав несколько фраз, я испытал необычайное облегчение: вот ведь, тружусь как порядочный… Но в тетради лежал листок — бумага для рисования. Находка, конечно, обязывала. И я стал рисовать. Сперва обозначилась талия, потом изящно очерченный пупок, потом ноги — правда, несколько мощные — и наконец, легкий набросок груди. Похоже! Но я, кажется, сегодня не в форме, с уроками явно не клеится.

Тренер похвалил и побранил меня одновременно. Они это любят — уравновешивать плюс и минус.

— Время у тебя неплохое, но на повороте ты «тонешь», — сказал тренер. — После отдыха отработаешь поворот.

Чабаи тренировку закончил, присел на тумбу, а Жолдош приподнял всклокоченную от долгого лежания голову — в бассейн он ходит не тренироваться, а развлекаться, — и Чабаи стал его подзуживать: влезь, дескать, в воду, и начнется прилив.

— А у тебя башка от прилива лопнет, — обронил равнодушно Жолдош.

Но тут мне стало совсем не до них — в стеклянных дверях показалась Агнеш. Я внезапно озяб и влез в купальный халат. Она зашла в душ, потом понеслась, в бассейн, и груди ее отплясывали дикарский танец. Я смотрел, начисто обалдев, будто пыльным мешком по голове меня хлопнули, и очнулся только от голоса Чабаи.

— Фото готово? — спросил он.

— Какое фото? — Кое-что заподозрив, встрепенулся Жолдош.

— Какое фото? Твой автопортрет! Шея бычья, брюхо слоновье!

Повертев головой, Жолдош начал допытываться:

— Хомлок! Ты сделал?

— И не подумал. Нацарапал для смеха несколько фраз.

Но они тут же забыли про автопортрет — в нескольких метрах от нас появилась волнующая фигура Агнеш; купальный костюм из двух деталей ничего не скрывал, скорее, наоборот, выставлял напоказ все ее тело — глазейте, глазейте, сколько влезет. Она шла, осторожно ступая и похлопывая себя по сильным, упругим ляжкам.

У ребят перехватило дыхание, но они быстро пришли в себя.

— Вот это порточки! Крохотные, как транзитный билетик, — прогнусавил Жолдош.

Чабаи нервно хохотнул.

— И прокомпостирован?

Агнеш метнула взгляд в нашу сторону и сразу же отвернулась; к счастью, меня она не заметила. Ярость сжала мне горло.

— Эй вы, заткнитесь! Неужто нет у вас ни капельки такта? Эту девчонку я знаю, — с трудом выдавил я из себя.

— Мы все ее знаем! — крикнул Чабаи. — Еще по детскому садику.

— Заткнись! Мы же, правда, вместе ходили…

— Отличная баба. Только немножко кривая, — коварно заметил Чабаи.

— Кривая? — тупо вытаращил глаза Жолдош.

— Да не здесь, а здесь, — оттопырив большие пальцы, Чабаи очертил пышные груди Агнеш.

Жолдош восхищенно заржал.

— Перестань, дубина! — крикнул я в бешенстве. Я боялся, что и другие обратят на Аги внимание. И без того на нее глазеют все, кому только не лень… еще бы, такие мощные формы.

Но Чабаи веселился вовсю.

— А почему? Что тут особенного? — И он изобразил, как колышутся груди Агнеш.

Я больше не мог, подскочил и заломил ему назад руки. Мы стали бороться, и он, защищаясь, пялил на меня изумленные глаза. Стараясь освободиться, он неловко рванулся и охнул сквозь зубы.

— Вот теперь показывай! — прошипел я.

— Псих, ты же мне руки переломаешь!

В ту же секунду мы отпрянули друг от друга: перед нами вырос наш тренер, дядя Геза.

Он был возмущен, честил нас на чем свет стоит, и я скользнул потихоньку в воду.

— Вот полоумный. С чего это он? — растирая руки, спросил с удивлением Чабаи.

Мне стало стыдно, я поглядел на него и засмеялся. Лучше бы я промолчал.

Где-то на середине бассейна я встретился с Агнеш.

— Привет, Аги! — бодро поздоровался я.

Вынырнув, она меня сразу узнала. Глаза у нее были светло-зеленые, как только что распустившийся весенний листок.

— Тебе еще много, Андраш? — спросила она.

— Пятнадцать раз.

— А я уже кончила!

— Что ты делаешь завтра утром?

— Пойду на гору. Ты пойдешь?

— Конечно. У меня там как раз дела…

Она засмеялась и, выбрасывая из воды руки, поплыла к выходу. Я стал отрабатывать поворот.

Класс шевелился в тягостном ожидании, ребята вертели головами, как вертят обычно собаки, когда им долго смотрят в глаза. Многие «Автопортрет» уже прочитали — все было плоско, как пустыня Гоби. Я слабо надеялся, что до меня очередь не дойдет. Все слушали с напряжением, как новая жертва Фараона, заикаясь, бормочет сочиненную ею галиматью. Фараон психовал, и всем было ясно, что затея его провалилась. Чабаи стал шептать, что «Автопортрет» — чистый идиотизм: расхваливать самого себя ведь не станешь, писать же гадости о себе рука не поднимется да и несправедливо. В мертвой тишине его голос звучал, как шипение пара, и я мог бы поклясться, что Фараон слышал