Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

все, буквально каждое слово. До звонка оставалось больше десяти минут. Фараон вызвал Левенте Лацо, и я вздохнул с облегчением. Лацо читал громко, самоуверенно, ребята слушали и перемигивались. В общем-то Лацо хороший парень, но как-то глупо себя рекламирует и совершенно не понимает, что Фараон его давно раскусил.

— …Я очень старательно готовлю уроки, только письменные выполняю не совсем аккуратно. Дома я помогаю по хозяйству, выколачиваю ковры и т. д. и т. п. Родителям и учителям говорю всегда чистую правду. И общественной работой я занимаюсь, не пропускаю собраний, активно участвую в спортивных соревнованиях. За художественное оформление пионерской комнаты меня даже хвалили. Надеюсь дальше расти и развиваться…

— Я тоже надеюсь, — буркнул Фараон, но потом, как бы спохватившись, добавил: — Что ж, хорошо. В общем, неплохо, — поправился он не очень уверенно, потер рукой подбородок и при этом смотрел так невесело, словно потерял всю месячную зарплату.

Ребята нетерпеливо покашливали. Я покосился на руку Чабаи: до звонка было семь с половиной минут.

Фараон нерешительно обвел взглядом класс, и я почувствовал, как на миг глаза его остановились на мне.

— Замаскировались, разбойники! Никого не узнать! Послушаем все-таки еще одного, — сказал он, подбадривая себя, — Андраш Хомлок!

Нехотя я поднялся.

— Извините, господин учитель, я еще не закончил.

Фараон махнул рукой.

— Не имеет значения. Читай, что есть.

Честно говоря, я до последней минуты не верил, что придется когда-нибудь вслух прочитать те несколько жалких фраз, которые я наспех из себя выжал… Ладони у меня вспотели, я начал, запинаясь, читать и до конца запинался, как малограмотный.

— Однажды мы о себе уже писали. Это было в прошлом году. Я тоже писал, чтобы понять самому, кто есть кто — в данном случае я. Тогда… тогда все было просто. А сейчас почему-то гораздо труднее говорить о самом себе. Хотя прошел только год, нет, почти два. Взрослые требуют от нас откровенности. Но откровенным быть трудно. Ведь взрослые сами неоткровенны. Столько напустят вокруг тумана, что их вовсе нельзя разглядеть…

Я умолк и вытер ладони о штаны.

— Это все? — спросил Фараон.

— Все.

Фараон подошел ко мне не спеша, положил на плечо мне руку, и я увидел, при этом весьма изумившись, что он улыбается.

— Разумеется, это только фрагмент… но мне твой фрагмент нравится! — сказал он благодушно и взял с моей парты тетрадь. — Андраш написал правду… Откровенным быть очень трудно. Ты с этим согласен, Перцел?

Живодер ухмыльнулся.

— Еще как, господин учитель! Будь я всегда откровенным, мой предок сделал бы из меня котлету…

Класс грохнул.

— А если бы ты со всей откровенностью сказал: папа, я получил пятерку по химии? — спросил Фараон.

— Тогда старик откровенно был бы рад, — паясничая, заявил Живодер, а Фараон продолжал задумчиво говорить и плел какую-то чертовщину о том, что если поступаешь как полагается, то откровенным быть легко, а если дурно или предполагаешь, что твой поступок сочтут дурным… Но я больше не слушал, я не мог отвести глаз от его руки, которая машинально листала тетрадь. Внезапно рука замерла — на листке, где вчера я кое-что набросал. Меня кинуло в жар, потом в холод, даже пальцы на ногах помертвели. Я лихорадочно пытался припомнить: девичья головка, сзади волосы перехвачены лентой… и груди, высокие, остроконечные… округлый живот с пуговичкой пупка; все, что ниже, едва намечено…

Я был в ужасе, я чуть не задохся от бешенства, я упрямо сверлил Фараона взглядом: извольте вернуть тетрадь! В конце концов, это никого не касается… во всяком случае, посторонних!

Рука Фараона медленно опускалась и наконец мягко положила тетрадь на парту. Листок высунулся, как книжная закладка. Фараон на меня не смотрел. Я взглянул: рисунок был точно такой, каким я его помнил. Его Величество оказался великодушным… А что особенного?.. Ведь ниже пупка — лишь эскизный набросок…

Наконец-то звонок. Фараон, не взглянув на меня, вышел из класса. Значит, я дешево отделался. А почему бы и нет? Ведь если разобраться — рисунок-то откровенный. Правда?

Едва Фараон выкатился за дверь, класс взорвался. Живодер вскочил на парту, скроил благочестивую рожу, закатил к потолку глаза, воздел руки и завопил:

— Братья пижоны! Вы покаялись перед нашим владыкой, и простил всемогущий прегрешения ваши, большие и малые! Примите из рук моих господне благословение! Аминь!

Он размашисто осенил нас крестом и пригладил свои растрепанные вихры.

Класс выл, стонал от хохота.

Шомфаи, наш главный пижон, в кирпично-красной американской рубашке, сбросил пиджак и повернулся к классу лицом, перекошенным от крика, а позади него орала и толкалась его «капелла».

— Внимание, грешники, внимание! Во спасение ваших душ звуковая реклама. В нашей программе «Материнское молоко».

Это была новинка.

Выставив у двери дозорного, класс обратился в слух.

Шомфаи взмахнул рукой — и мощный хор грянул. Запищали дисканты, зарокотали басы — под эту дикую какофонию шла выразительная декламация:

Молочко, молочко,

Нет вкуснее молочка!

И купить его легко:

Хватит даже пятачка!

Лейте, лейте его в рот,

Пейте, пейте, только вот

Если денег нет у вас,

Отходите, огорчась![10]

Под хохот и гром аплодисментов «капелла» повторила программу несколько раз, затем ребята один за другим стали перебегать к Живодеру. Началось нечто невообразимое: Живодер, словно карточную колоду, перетасовал пачку открыток, потом, как фокусник, выдернул из середины одну и поднял ее над головой. Там блистала голая красотка в небрежно наброшенном на плечи манто.

Скорчив уродливую гримасу, Живодер выдал такое, что все просто взбесились.

— Иллюстрации к рекламе! Источник материнского молока!

Стены класса дрогнули от рева. Толпа гогочущих лоботрясов обступила Живодера, и открылся фотобазар. Звуковая реклама распалась, но «капелла» с ослиным упрямством продолжала вопить:

Молочко, молочко,

Нет вкуснее молочка!..

Жолдош кричал, чтоб я тоже купил открытку, но мне не хотелось лезть в свалку.

— Потом, — сказал я.

— Ты что, обалдел? Фараон накроет!

— Ему хочется, чтоб мы вывернули перед ним все свои внутренности: легкие, печенки и селезенки, — с возмущением сказал Петер, щурясь на открытки, которые по одной показывал Живодер.

Лацо в ужасе оторвался от книги.

Бочор — год назад у него начал ломаться голос, и с тех пор он гудит, как будто из бункера, — услыхав мятежную речь Чабаи, счел нужным вмешаться.

— Меня мутит от фараоновых духовных экспериментов — все они — дешевенькое вино, разбавленное минеральной водичкой, — сообщил он.

Шомфаи держал перед Жолдошем открытку с изображением моющейся женщины, у которой сквозь мыльную пену просвечивали разные разности.

— Вот это бомба! — совершенно спокойно, но с глубоким удовлетворением объявил Жолдош.

Лацо, зажав