Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Я говорю: сейчас вечер!

— Ну да, — махнула она рукой, — конечно, вечер.

Я вышел на Вермезё и долго прохаживался один. Мои родители тоже где-нибудь бродят, каждый, конечно, сам по себе. Надо домой, но как не хочется. Они ведь тоже заявятся, и опять атмосфера так накалится, что чиркнешь спичкой и — взрыв.

Понедельник. Кругом тишина. Кати отправилась к Жуже Гал.

Я сидел один, смотрел на открытку, и зубы мои отбивали барабанную дробь. Она стоит на коленях, подняв руки: под мышками тень, груди вздымаются, как крутые холмы, — и смотрит на меня сквозь решетку из камышей. Полный интим.

Одно меня мучило — в четыре надо идти к Фараону. А он, конечно, начнет донимать, зачем я рисую голеньких баб. Спросит, факт! А как вы полагаете, господин учитель? Какая все-таки пошлость: всю жизнь тебя спрашивают о том, на что могут прекрасно ответить сами. В конце концов, наплевать. Буду сидеть, как воды в рот набрав, и он из меня ни капли не выжмет. С глазу на глаз, конечно, куда тяжелей, чем в классе: там ты подмигнешь, тебе подмигнут — хоть какое-то утешение… А попробуй вывернись или, как рыба, молчи с Фараоном один на один… Ну ладно… Может, мне повезет и Зизи будет дома. При ней он вопрос заострять вряд ли станет. Я ведь бывал у него, и не раз. Последний визит, когда я относил тетради, забыть, конечно, нельзя. У Зизи была прическа с хвостом, и рядом с Фараоном она выглядела дьявольски юной. Я увидел ее и погиб.

— Зизи, будь добра, — робко, почти умоляюще сказал Фараон, — возьми у мальчика тетради.

Она подошла близко-близко, и на меня пахнуло благоуханной волной. Запах был свеж, как запах ветра, несущего дождь. На ней были узкие черные брюки и белый пуловер, плотно облегавший фигуру. Я моментально отвел глаза и уставился на ковер, но и там маячила стройная фигура и шелестящие русые волосы Зизи.

Мне казалось до дикости странным, что Фараон хмуро и как-то очень обыденно глядит на жену, ведь он такой старый и лысый, а она его дочь, нет, фея, нежная, прекрасная фея, которую он заполучил с помощью волшебства.

Сколько раз с тех пор я мечтал о Зизи! Она улыбалась как эта обнаженная девушка на открытке. В воображении я прижимался к ней всем своим телом и ощущал податливое тепло ее полной груди. Сердце у меня вздрагивало, как забарахливший мотор, и тогда весь кузов дрожал от напряжения.

Я позвонил. Вспыхнул свет. Дверь открыла Зизи, еще не причесанная, с поблескивающими от воды волосами. Она смотрела на меня приветливо и так пристально, что я не выдержал и стал отворачиваться. На ней был белоснежный купальный халат, стянутый в талии поясом; она его поминутно запахивала снизу, а он упорно распахивался сверху, и одна грудь, пухлая, как белый воздушный шар, почти совсем обнажилась. Шар был с отметиной — как будто на него уселся черный жучок.

Зизи спросила, как поживает моя семья, и тут же, не сходя с места и не шевельнувшись в дверях, сообщила, что я быстро расту. Потом она спросила о маме, но совершенно не интересуясь ответом, таращилась на меня во все глаза, как будто увидела черт знает что. Следующим был вопрос о Кати.

— Вы уже совсем юноша. А Кати? Все такая же хорошенькая?

— Такая же, как всегда, — сказал я, и Зизи засмеялась, звонко и возбужденно.

Наконец она дала мне пройти.

— Денеш! К тебе ученик! — крикнула она.

— Пусть ученик подождет! — донесся откуда-то негромкий, как обычно, голос Фараона.

Ласково кивнув, Зизи предложила мне войти, распахнула дверь, указала на кресло, во сама не вошла. Я отвесил поклон, в общем довольно неловкий, и Зизи, улыбнувшись, закрыла дверь.

Я сразу же увидел наши контрольные. Некоторые были раскрыты и лежали отдельно, у Живодера, как обычно, красовался кол. А раз обычно, значит, неинтересно.

Стол Фараона был завален журналами и книгами, беспорядочно сдвинутыми в стороны и оставлявшими в середине свободное место. Точно как у меня! С той лишь разницей, что книг у меня значительно меньше.

Книжная полка висела криво, ковер основательно вытерт, медная пепельница — дубовый листок — набита окурками до отказа. На стене еще висела картина, написанная в современной манере: букет диких маков с черным ободком. А на столе была фотография, шесть на девять, очень знакомая: Фараон с нашим классом!

Я как раз рассматривал фотографию, когда дверь тихонечко отворилась, и я, досадуя на себя, быстро поставил ее на место.

Фараон был в старой домашней куртке.

— Почему ты не сядешь? Нашел что-нибудь занимательное?

Я сказал спасибо и показал на снимок.

Фараон уселся, кивнул, а я, провалившись в кресле, смотрел, как он закуривает.

— Это в Земляной крепости, — сказал я, имея в виду фотографию. — Мы учились тогда в пятом.

— С тех пор вы достаточно выросли, на мою беду. — Он, как всегда, моментально свернул на любезную его сердцу тему, хотя и заговорил не о том, чего я ждал. — То, что ты написал, интересно, — сказал Фараон, щурясь от дыма и сверля меня глазами.

Я деликатно молчал. Под ногами у меня шуршал толстый ковер, кресло было дьявольски мягким, повсюду натыканы салфетки, даже на подставке для зеркала развевалась белая салфеточья борода. На тахте лежали вышитые подушки, воздух был пропитан смесью табака и одеколона — сладкий мед акации, — и мне вдруг сделалось до коликов любопытно, как живут эти двое, когда меня здесь нет.

— Жаль, что ты не закончил.

— Перед целым классом, господин учитель…

— Это, разумеется, нелегко. Ты действительно его не закончил?

— Сперва я кое-что написал, а потом взял да порвал. Это уже второй вариант.

— О чем же ты писал в первом? Что взрослые напускают туман?

— Вы сказали, что мы маскируемся.

— А ты считаешь, что взрослые делают то же самое?

— Да.

— Прекрасно. Тогда скажи, где ты видишь, где ощущаешь… этот туман?

Я внезапно разволновался, вспомнил нашу домашнюю обстановку, это вечное ожидание взрыва, и против собственного желания выпалил:

— Допустим… папа и мама ссорятся… ссорятся просто страшно. Кати и я все слышим. Что делать — не затыкать же уши! А папа глазом не моргнув заявляет, что у мамы болит голова… — Я смотрел на него вопросительно, но он, как я видел, и половины не понял из того, что я говорил, хотя сочувственно кивая головой и сосредоточенно двигал на столе пепельницу. — Но ведь это неправда! И папа знает, что я это знаю. Вот видите,