Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

руки. Делает вид, будто я мелкота, просто этакий дружок детства или еще черт знает кто, — только бы не подумали, что поклонник. Меня так и подмывало дать ей пинка и уйти. Да где мне, я ж деликатный! Правда, когда она не выламывается, с ней можно поговорить и о серьезных вещах…

Едва мы ступили на склон горы, Аги мигом забыла, что она взрослая женщина, которой мужчины целуют руку. Просто здорово. Уже в автобусе она стала драть меня за волосы. Конечно, ее заедало, что я до нее не дотрагиваюсь. Только я ведь никогда не посмею!

Мы вышли из автобуса и перескочили через кювет; Аги вдруг повернулась и, толкнув меня, понеслась с визгом вперед. Я — за ней, совершенно не представляя, что буду делать, когда догоню. Хотел дать ей подножку, но побоялся, что ушибется. В общем, я жал вовсю, пока Аги не выдохлась. Тогда она бросилась навзничь, оперлась о землю локтями и стала брыкаться, как будто я собирался на нее напасть. А я и не собирался, я только пялился и еще тяжело дышал, но не от бега — оттого, что юбка у нее бессовестно задралась. Тут она спохватилась, что прелести ее на виду, поджала ноги и натянула юбку до щиколоток.

И приволок плоский камень и уселся рядом. Мы смотрели на раскинувшийся внизу огромный, но сверху кажущийся игрушечным город с беззвучно бегущими трамвайчиками, крохотными мостами и жуками-пароходиками, плывущими по Дунаю.

Сердце у меня выколачивало черт знает что — конечно же, не от бега.

Агнеш вынула ноты и запела:

— О чем грустишь ты, темный лес,

Лес мрачный, словно ночь?

— Я о листве и о весне

Грущу давным-давно!

Подходит? — спросила она, давая мне тон.

— Высоко, — буркнул я, хотя знал, что ничто не поможет: придется петь, потому что мы ведь друзья. Раньше у нас получалось довольно сносно. Но Аги желательно петь днем и ночью, к тому же она еще фокусничает, а у меня голос ломается, в самый ответственный момент я запросто дам петуха. Дискантом петь мне уже трудно.

Я с трудом дотянул до конца, поглядывая то в ноты, то на грудь Аги, а в горле кололо, как при ангине. Но Аги, кажется, осталась довольна.

— Тебе уже не нравится петь, Андраш? — спросила она под конец.

— Нет.

— Раньше ты этого не говорил.

— Слишком высоко для меня. Приходится сильно напрягаться.

Она жевала травинку, должно быть что-то обдумывая, потом заговорила.

— Скажи, Андраш, почему ты всем говоришь «целую руку»? Ты ведь уже не маленький.

— Не маленький, не маленький, — передразнил я, оскалившись. — И ты тоже взялась поучать. Стоит кому-нибудь на меня посмотреть, как сразу же начинается дрессировка.

— Тебя дрессируют? — спросила она, сдерживая смех, чтоб меня не обидеть.

Злость моя вмиг улетучилась, но продолжал я так же запальчиво:

— Как хищника! Вот послушай, что делает мой родитель! Когда все нормально, он величественно меня вопрошает: «Как дела, молодой человек?» А все остальное время дрессирует и поучает. Всегда. Сам бы сперва поучился!

Моя пылкая речь рассмешила Аги.

— Сам бы сперва поучился! — повторила она смеясь, оправила юбку и встала.

— Ничего смешного, — сказал я и попытался растолковать свою мысль. — Вечером, например, перед сном, я с ним прощаюсь: «Спокойной ночи, папа». А он глянет волком, сверкнет исподлобья белками и отвернется к окну.

— А ты не прощайся! — подстрекательски пискнула Аги.

— Нельзя. Потому что я сын и обязан отдавать дань уважения родителю. А уважаемый родитель нос в сторону воротит.

— Однажды я видела такое в кино…

— Да?

— Женщина на что-то обиделась, отвернулась к окну, мнет гардину и смотрит вдаль. Друг окликает ее несколько раз, она — ноль внимания.

— Гм-м-м, — промычал я подозрительно, догадываясь, что сейчас начнется очередное кривлянье: слишком резко отклонилась подруга моего детства от своего первоначального курса.

Аги подошла к краю обрыва и в воздухе начертила окно.

— Вот окно. Я — упрямая женщина. А ты хочешь со мной помириться.

Стоя у воображаемого окна, она передернула плечами, потом повернулась ко мне лицом и очень сурово взглянула. Ее взгляд ожег меня, как удар плетью.

Органически не перевариваю никаких кривляний. А она собирается то ли в певицы, то ли в актрисы и пробует на мне свои силы. Здорово.

Мы начали игру. Задрав голову, она корчила какие-то рожи, делала вид, будто мнет гардину, нетерпеливо притопывала ногой и ждала.

Наконец она обернулась, а я стоял, впившись глазами в ее плечи… в голове у меня помутилось, дыхание сперло… и я не смог войти сразу в образ.

— Простите, мадемуазель! — сказал я наконец, склонившись, и сам удивился, как звучит мой голос — гораздо нежней, чем обычно.

Опять передернув плечами и опять запрокинув голову, Аги надменно уставилась вдаль.

Чтобы привлечь ее внимание, я с досадой повысил голос:

— Я же сказал: простите! — Но все равно суровей не получилось.

Агнеш не обернулась.

— Сколько раз повторять! — сказал я и, не зная, что делать дальше, схватил ее за волосы и насильно повернул к себе.

Она посмотрела так странно, с каким-то неожиданным любопытством, и сбросила с головы мою руку, как камень.

Потом прильнула ко мне, положила мне руки на плечи и долго глядела, не отрывая глаз.

— Разве так просят прощение? — сказала она едва слышно.

Я смотрел на ее влажные зубы, блестевшие из-за раскрытых губ, на густые тенистые ресницы, и все завертелось у меня перед глазами: игрушечный город, гора, деревья со скудной листвой, плечи и губы Аги…

На извилистой горной дороге зарокотал мотор автомашины. Улыбка с лица Аги внезапно сошла, и мы молча смотрели друг на друга. Рокот мотора приближался. Губы Аги были раскрыты, она ждала, а во мне шевельнулось смутное ощущение, что, в общем, я оплошал. Машина, большой черный «мерседес», наконец пронеслась. Когда я заговорил, голос у меня был совсем хриплый.

— «Мерседес», шестицилиндровый.

Агнеш отвернулась.

— Барахло, — обронила она ледяным тоном. — Вылитый жук-олень.

— Мотор для тебя ничто. Главное, чтоб кузов был белый.

— Да, — надувшись, сказала она и пошла вниз. — Или красный, как вишня на дереве.

Она что-то вполголоса запела, а я молча поплелся за ней.

На углу парка Аги смерила меня критическим взглядом.

— Вырос ты из своего пиджака. В рукавах уже руки не умещаются…

Я погасил настольную лампу в половине второго ночи.

Настроение дома убийственное, время ползет как улитка. Звонят в дверь. Надо открыть. А-а, Петер Чабаи!

Войдя, он нахмурился и стал настороженно оглядываться, как лазутчик-индеец. Я махнул ему, зазывая к себе,