Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Кати вдруг поднялась и села на своей тахте.

— Что ты бродишь как привидение?

— Ш-ш-ш! — Я обернулся и взглянул на нее исподлобья. — Послушай! Они опять ссорятся?

— Ошибаешься! Они в прекраснейших отношениях, — цинично хихикнула сестрица.

Ну, что с этой дурой делать, ведь каждый вечер подслушивает, а поумнеть так и не поумнела!

— Тогда почему ты не спишь? — спросил я и натянул ей до глаз одеяло. Но она была начеку, молниеносно схватила тапку и, только я повернулся, собираясь уйти, огрела меня ею по голове. Я схватил вторую тапку, и мы — я на полу, Кати на тахте — приготовились к бою. Защелкали удары, но я старался бить по рукам, а если бы взялся по-настоящему, она бы сделалась сине-зеленой — ведь до нее чуть дотронешься, сразу синяк. На меня удары сыпались сверху, и оба мы так увлеклись этим новым видом спорта, что позабыли обо всем на свете.

Но мы, наверно, подняли страшный шум, потому что дверь отворилась — и вошла мама. Вид у нее был растерзанный, как будто она тоже выскочила из схватки: халат распахнут, ленты шелковой ночной сорочки развязаны.

— Что вы делаете?

— Он мне спать не дает! — промяукала Кати.

— А она нахалка!

— Иди, иди, мальчик, — сказала мама. — Вечером все ложатся спать.

— Меня здесь и не было.

А я-то, бедный, не знал, что вечером спать ложатся. Спасибо мамочке — просветила.

В дверях я обернулся — она запахивала халат.

Агнеш прислала пригласительный билет. Гайдн, «Времена года». Генеральная репетиция. Публика — родственники, знакомые — сидела на местах важно и чинно. Я пристроился с краю последнего ряда. Музыка и пение, если слушать их одному, были прекрасны.

Тенистые ресницы Агнеш опускались и поднимались, а черные зрачки то и дело уплывали вправо, на миг останавливались, потом, дрогнув, возвращались к дирижеру.

Проследив за взглядом Агнеш, я обнаружил среди баритонов черноволосого парня с матово-бледным лицом. Во время паузы они так пожирали глазами друг друга, словно оба увидели сказочные сокровища.

Звучно гремели слившиеся воедино хор и оркестр. Репетиция кончилась. Черноволосый в клетчатом пальто появился в фойе и стал дрейфовать возле Агнеш. Потом их заслонила толпа.

Я бросился прямиком к двери и, работая локтями, вылетел на улицу.

— Андраш! Ты тоже сбежал? — услыхал я за спиной голос Агнеш и вздрогнул от неожиданности.

Она, не глядя, схватила меня за руку и посмотрела назад.

— Вон мои родичи. Бежим!

Мы пошли по бульвару. Я засунул руки в карманы, почувствовал, как углы губ у меня опустились, и скосил глаза на Агнеш. Остановившись у витрины, она поправляла прическу и разглядывала, конечно, себя, а не выставленные там туфли.

— Почему ты меня не поздравишь? — спросила она, протягивая руку.

— Поздравляю! — сказал я брезгливо.

— Правда, прекрасно?

— Картинкя!

— Что?

— Так в Гёчейе говорят.

— Ты спятил? — спросила она изумленно.

— Может быть.

Она взглянула на меня быстро и, кажется, даже с опаской.

— Я просто счастлива…

Я хмыкнул, не дав ей договорить.

— …что выступаю здесь… в консерватории. А ты только хмыкаешь… да отпускаешь свои деревенские словечки.

В трамвае мы ехали молча — оба заняты были страшно. По моим наблюдениям, в этот вечер в вагон садились одни мужчины. Они двигались по проходу, хитро и жадно переползая от скобы к скобе, и раскачивались, как обезьяны на ветках. Лишь только они приближались к Аги, глаза у них становились маслеными. У тех, кто потрусливей, глаза беспокойно метались и украдкой ласкали ее вызывающе оттопыренный бюст. Другие отвратительно вздрагивали, таращились, как зачарованные, толкались и топтались на месте, не слушая кондуктора, призывавшего пройти дальше. Они вертелись и корчились, и я знал, что им надо: полюбоваться ее ногами.

Агнеш тошнотворно упивалась успехом. Глаза ее вообще не бывают холодными, безучастными — типичные глаза всех красивых женщин. Даже самым трухлявым хмырям она посылает веселые и благодарные взгляды, как будто они ее партнеры в игре. Все подонки, конечно, лопаются от счастья, словно выиграли такое, на что никогда не рассчитывали.

Мы вышли у моста Маргит. Агнеш перегнулась через парапет и уставилась на реку: в воде отсвечивали, двоились вечерние огни. Я тоже прислонился к парапету, понурил голову и закусил губу, мучаясь от желания задать давно терзавший меня вопрос.

Под нами проплыл пароход.

Агнеш, конечно, опять начала выдумывать.

— Кажется, будто мы плывем. Странно. Правда? — сказала она и посмотрела на меня.

— Кто этот… в клеточку? — спросил я гораздо взволнованней, чем следовало.

— Кто?

— Ты же прекрасно знаешь.

— В клеточку? А-а! Пишти Козак… — Она просияла.

— Пишти-и? — произнес я с отвращением.

— Чудесный мальчик.

— Еще бы. По фасаду видно.

— Он тебе не нравится? — вызывающе, хотя с виду кротко, спросила она.

— Да что ты! Товар с маркой качества. Гладенький, как нейлоновый носок.

— Какой ты гадкий! Как ты разговариваешь!

— Как разговаривают с предателями.

В душе моей поднялась странная горечь, я чуть не заревел и, не поднимая головы, поплелся прочь.

Сзади я слышал ее шаги.

— Кто же предатель? — с удивлением спросила она.

Круто остановившись, я вцепился руками в парапет и пронзительно крикнул Дунаю:

— Кто? Ты! Одна ты!

Подбородок у меня плясал, и я не смел поднять на нее глаза. Она подошла и терпеливо, успокаивающе заговорила:

— Что ты придумал… Ведь я водила тебя в детский сад, когда мы были еще малышами. Господи! Ну кто виноват, что ты поздно родился?

— Но я родился раньше, чем ты!

— На три дня. Этого мало.

— Почему? Есть множество случаев, когда жена старше мужа, и живут прекрасно.

Я упрямо смотрел в отсвечивающую огнями воду. Агнеш долго молчала, потом снова заговорила, в общем довольно сдержанно:

— Не дури, Андраш. Мы друзья — и ничего больше. А я не предатель. Возьми свои слова назад. Берешь?

Я молчал.

— Берешь или нет? — нетерпеливо и требовательно повторила она.

— Ладно. Беру. Что дальше? — Голос у меня дрожал, и она, к сожалению, поняла, что я жду от нее каких-то обещаний.

— Пошли! Вон автобус, — сказала она.

Как раз подошел двенадцатый. Она вошла, я же вскочил в последнюю секунду.

…Словом, я опоздал с рождением. А ты, что же ты так спешила?

На повороте галереи Агнеш, прощаясь, протянула мне руку, а я в тот момент и не подозревал, что дома уже шипит, загоревшись, бикфордов шнур и что в ближайшие дни один за другим последуют взрывы, которые выбьют на время из моей памяти все, что было до этого для меня таким важным, даже Агнеш.

Застекленное оконце в двери открылось.

— Не звони! У нас гость, — взволнованно прошептала