Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Ну и что? Он спит?

— Не придуривайся! Входи поскорей.

Она взяла меня за руку, и через ванную мы пробрались в мою клетку. Из общей комнаты совершенно отчетливо доносился неторопливый разговор. Я осторожно присел на тахту, а Кати вертелась поближе к двери.

— В этом случае уплывет тысяч двести! — сказал чужой спокойный голос.

— Да, примерно. Но это надо еще доказать, — сказал отец, и в голосе его было такое же раздражение, с каким он обычно разговаривает со мной.

— Понимаю. И абсолютно уверен, что ваши рассуждения справедливы. Но скажите, товарищ Хомлок… почему вы тянете?.. Ведь документация все подтвердит.

Отец не ответил. Мы с Кати переглянулись. Она возбужденно посмеивалась, и глаза ее выражали приблизительно следующее: «Ух, интересно! Правда?» Поглядишь на нее и диву даешься: хоть бы раз поняла, что творится вокруг, — нет, ничего понимать не хочет.

Наконец раздался голос родителя. Он говорил тяжело и глухо:

— Надо выждать. Тем временем они еще на чем-нибудь поскользнутся.

— На корке от апельсина, — сказал гость и засмеялся.

— Вы напрасно иронизируете. Ведь так уже было.

— Я не иронизирую. Все, что вы говорите, вполне вероятно. Они так зарвались, что наверняка поскользнутся. Но… мне не хочется ждать.

— Мне тоже. Но сейчас надо. Впрочем, дело не в этом.

Опять наступило молчание.

Потом послышались скрип открываемой двери, дребезжание посуды и голос мамы:

— Не угодно ли кофе? Отчего вы не снимете пиджак?

— Благодарю вас. Действительно жарковато, — с живостью и очень любезно ответил гость.

— Я не догадался предложить раньше, — сконфуженно пробормотал отец.

— Мы увлеклись, — добродушно заметил гость.

— Вы любите сладкий? — Это уже ломала комедию мама.

— Две ложечки, пожалуйста. Не беспокойтесь, прошу вас.

— О, пустяки. — И мама тактично удалилась. Кати на цыпочках подкралась к двери, прижалась к замочной скважине и сделала знак, что видимость вполне приличная.

Я встал.

Разговор между тем продолжался.

— Как-то вы сказали, что у нас был бы истинный рай, если б не столько воров! — сказал гость по-прежнему спокойно, но с некоторой настороженностью.

— Это слегка преувеличено.

— Действительно рай! Но для кого? Для тех же воров!

— Ну и что? Разве его создали я или вы?

— Ни я, ни вы. Но мы создаем благоприятную почву.

Воцарилась мертвая тишина.

Я тоже подошел к двери.

— Мотай отсюда!

Кати без звука подвинулась. Я опустился на колени. Гость, молодой человек в очках, сидел, разложив на столе по-домашнему локти, и улыбался.

Отец, схватившись за голову, смотрел в сторону.

— Вы же знаете, товарищ Кёрнеи, что я отгораживаться не думаю, — сказал он наконец, сморщив лицо и нервно ероша волосы.

— Знаю. Раньше вы намекали, что вас тревожит другое. А тут коррупция…

— С коррупцией не все еще ясно. — Отец откинулся на спинку стула и стиснул челюсти.

— Ну что ж, дело за вами. Вы все и выясните. Срочно подсчитаете…

— А что если Зойоми заручится поддержкой… сверху… Вы понимаете? — Отец вцепился руками в стол, так что пальцы его побелели.

— Боитесь? — глядя поверх очков и раздувая ноздри, Кёрнеи подался вперед.

— Боюсь. Страх не такая уж редкая птица, товарищ Кёрнеи! — На лбу у отца заблестели капельки пота, руки по-прежнему цепко сжимали угол стола.

Опять стало тихо. Оба смотрели перед собой.

— Тогда, по делу Лакса, вы были правы! — с живостью сказал Кёрнеи.

— А мне за это намылили шею!

— Но сейчас нас будет двое. Или мне вы тоже не доверяете?

— Отчего же… — Лицо отца чуть-чуть просветлело.

— Тогда за дело!

Отец не ответил, рассеянно закурил — руки у него противно дрожали — и уставился перед собой, как будто он был один.

Осторожно отодвинув стул, Кёрнеи встал, отец тоже. Он смотрел на гостя все тем же отсутствующим, стеклянным взглядом, так что я испугался, не забыл ли он, что перед ним человек. Наконец он заговорил.

— Какая мерзость все это! — сказал он нехотя, с горечью.

— В этом-то вся-беда. Они, кстати, не слишком брезгливы.

Я смотрел на Кати: лицо у нее вздрагивало.

— Ты что-нибудь понимаешь? — запинаясь, спросила она.

— Черт их там разберет! Ладно, помолчи.

Хлопнула входная дверь.

— Ушли, — сказала Кати вздохнув и потерла лоб.

А меня слегка замутило, где-то в желудке зашевелилась злость.

— Видела? — сказал я сестре. — Он дрожал как осиновый лист.

— Ни капельки он не дрожал. Просто он думал…

— Нет, дрожал! Трясся!.. А ты не хочешь ничего замечать.

Я рванул дверь: мама убирала со стола и взглянула на нас с таким удивлением, как будто видела в жизни впервые.

— Андраш! Открой форточку! А ты вынеси чашки, Кати!

Задумавшись, она продолжала убирать посуду. Я открыл форточку и взялся за книгу. Вошла Кати и тоже уселась с книгой. Но мы только смотрели на буквы.

Потом вернулся отец, и мама сразу на него налетела.

— Зачем он приходил?

— Ты же слышала, — ответил он устало и раздраженно.

— А зачем ты его провожал?

— Из вежливости, которая всегда обязательна, — сказал отец, махнув рукой.

— Кто же эти пройдохи?

Он ей что-то шепнул.

— Господи! Настоящая панама! — воскликнула мама и зябко поежилась. — Что ты ему обещал? — подозрительно спросила она, помолчав.

— Ничего.

— И внизу тоже не обещал?

— Ты мне не веришь?

— Господи! Ты опять хочешь впутаться в…

— По-твоему, все дела одинаковы… Дай мне подумать!

— Я припоминаю…

— Знаю, знаю…

— После истории с Лаксом ты получаешь самую маленькую премию!

— Тогда ведь было совсем другое. Там же была политика.

— Да. Политика. А ты защищал того идиота.

— Лакс идиотом не был. И я сказал правду.

— Ты сказал ее не вовремя!

— Допустим! А что ты хочешь сейчас?

— Чтоб ты не делал никаких заявлений. Если ему нужно, пусть делает сам.

— Это ничего не изменит.

— Ну что же, старайся! Тебе ведь больше всех надо. Ты выступишь с заявлением, а другие останутся в стороне.

— Да, да!.. Дай мне подумать.

— Тебя все возненавидят. Потому что так делают все.

— Ты абсолютно права. С завтрашнего дня я тоже начну так делать. Ты довольна?

— Ты с ума сошел!

— Тебя это удивляет? — сдавленным голосом спросил отец, и в глазах у него мелькнуло смятение.

Потом они ушли в его комнату. Кати, конечно, мало что поняла и смотрела на меня с ужасом. Да и мне сперва пришлось построгать мозги. Что же это? Отец прямо сказал: «Боюсь». При этом лоб у него пожелтел и взмок. Конечно, правду тогда он сказал не вовремя. Выходит, правду не всегда следует говорить? А жаль. Правду же говорить одно удовольствие. Мама тоже дрожит от страха, но боится она заявления. Да ведь Кёрнеи можно верить! Кто же он, этот Кёрнеи? И что