Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

но в общей комнате мы наскочили на Кати. Ах, как стильно они здороваются! Он таращится на нее, как баран, а она потрясающе строит глазки. Черт побери, просто не выношу, когда вьются вокруг моей сестрицы. Раньше меня это вовсе не трогало, но раньше, правда, не очень и увивались.

Петер, как видно, приклеился к полу. На повестке дня какой-то велопоход, и Кати так вкручивала, будто я тоже в курсе дела. А я не в курсе — первый раз слышу. Петер мой друг, на велосипедах мы ездим часто, но устраивать им рандеву — увольте. Кати еще не в том возрасте, как выражается мама.

— Пошли! — бросил я Петеру, но он сделал вид, что на одно ухо оглох, кивал башкой и плел какую-то чушь про то, что раздобыть дамский велосипед — ему раз плюнуть.

А Кати ловила каждое его слово; у этой дуры, наверно, из головы совсем вон, что родители дома и в любую минуту могут вспыхнуть военные действия.

Я прямо взмок, пока Петера отдирал от пола; наконец, закрыв плотно дверь, я обрушил на него шепотом новость:

— Послушай! Я был у Фараона!

Петер разинул рот. Потом заржал.

— Ты тоже?

Теперь уже рот разинул я и к тому же рассвирепел: он все всегда знает, попробуй за ним угонись.

— Все понятно. Ты что гогочешь? Признался, конечно?

— Конечно. А ты?

— Не вышло иначе.

— Дело тухлое.

— Почему?

— Класс решит, что мы доносчики.

— Что, поджилки трясутся?

— Идиот.

— Скажем правду. А кто не поверит, схлопочет.

Мы до мелочей разработали план контратаки, когда в соседней комнате загрохотали шаги и дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Во всяком случае, ужинать я дома не буду! — раздался голос родителя.

Чабаи, отведя глаза, занялся господином Геринцем.

— Пограничный инцидент? — спросил он наконец, так как я все еще не нашел, что сказать.

— Холодная война… местного значения. — Я пытался говорить легко и непринужденно.

— Ага. Ну, я пошел. До завтра, — сказал он и сморщил лоб.

— До завтра, — повторил машинально я.

Я должен был выйти первым, чтобы Петер не столкнулся с родителем.

— Вот так казус, — входя, бросил я Кати.

Она спросила, что это такое, а я посоветовал поискать в словаре.

Мы начали наступление с трех сторон. Живодер своими ногами-лопатами безжалостно вытаптывал траву на Вермезё и нас долго не замечал. Вдруг он резко остановился, будто увидел отражение в зеркале. Сперва он хотел рвануть, потом передумал и, ухмыльнувшись, широко расставил свои лопаты.

Мы молча его окружили.

— Что нового, джентльмены? — спросил он вроде бы беззаботно.

— Слушай, Живодер! — сказал я. — Фараон желает приобрести у тебя открытки, разумеется, по сходной цене.

— Опоздали, милорды! — заржал Живодер и замахал от восторга руками-граблями.

Обозленные, мы растерянно переглядывались и бессмысленно разевали рты, пока не заговорил Чабаи.

— Отчего тебя так разбирает, чучело?

— От агитации. Не видать вам теперь ни звукового плаката, ни девочек, — сказал Живодер.

— Заливаешь? — окрысился Жолдош и собрался ему врезать.

Мы с Петером оттащили Жолдоша.

— Я завязал, милорды, — с удовлетворением пояснил Живодер. — Фараон проветрил мозги моему старику…

— А старик тебе?

— Вентиляция высшего класса! Сперва проветрил серое вещество, потом череп, а напоследок то и другое вместе. — И Живодер снова издал какой-то дребезжащий смешок.

— Значит, вентиляция помогла, — сказал я, но продолжать эту историю у меня уже пропала охота.

— Кто мог настучать Фараону? — спросил задумчиво Чабаи.

— Подонок всегда найдется. Бросьте, милорды! — махнул Живодер граблей. — Как вы думаете, сделают из меня космонавта?

— Можешь не беспокоиться, ракета уже готова, — сказал Чабаи.

— Ни черта! — пробормотал Жолдош. — Фараон на скандал не пойдет.

— Пока что тебя оставляют, — добавил я скорее затем, чтоб утешить себя и других.

— Браво, брависсимо! — заорал Живодер. — Об этом я со всей откровенностью сообщу своему старику. Я остаюсь в школе, сэр, расставаться с ней пока не желаю. Я чертовски рад, господа. Гуд бай, гуд бай… — Попятившись, он вразвалку зашагал по траве, а мы остались и с огорчением смотрели друг на друга. Жолдош рухнул на скамью и сочно сплюнул.

— Не хватает только церемониального марша! Блеск!

— Здорово вляпались! — сказал Чабаи с отвращением.

А мне кровь ударила в голову.

— «Я надеюсь на вас». Видали? Черта с два он на нас понадеялся.

— На нас понадеялся, а сам не сплошал: втравил отца Живодера. Все они друг друга стоят… Пошли, погоняем в футбол.

— Пошли! — сказал Чабаи.

Мы до вечера играли в парке в футбол.

Они стояли у ворот полукругом. Я еще издали разглядел Агнеш. Она была в центре и вилась вьюном, выставляя себя на обозрение в новых узеньких брючках и обтягивающем пуловере с огромным вырезом, а они теснили ее к стене.

Я прибавил шаг и хотел, поздоровавшись, проскочить без задержки.

— Привет! — бросил я на ходу.

Ответа не последовало, но вся компания уставилась на меня недобрыми глазами. Тогда я остановился. Ну что ж, кто кого, давайте!

Неожиданно из круга вынырнула Агнеш.

— Андраш! Подожди!

— Ты идешь?

Она шагнула мимо меня и взлетела по лестнице. Я оглянулся на обалдевшую компанию, захлопнул ворота и потрусил за Аги.

— У тебя умопомрачительная популярность! — сказал я.

— Да ну, малышня! — сморщила губы Аги.

В желтом свете одинокой лампочки я мог спокойно ее разглядывать, а у нее блестели глаза, и она смотрела на меня тепло и странно.

— Ты спешишь?

— Нет.

— Мне нравится так встречаться…

— Как?

— Случайно.

— Хороша случайность — ведь мы живем в одном доме.

— Все равно случайно. Это же интересно. Правда?

— Правда. У тебя красивый… пуловер, — сказал я, помолчав. В полумраке лестницы можно было дать волю глазам, и я дал им волю.

— Тебе нравится?

— Да.

— Ты проводишь меня?

— Конечно.

Мы снова пошли. Я поглядывал на наши окна, но сквозь шторы было лишь видно, как мелькают изредка тени.

На площадке третьего этажа мы остановились.

— Ты пойдешь на концерт? — спросила она.

— Когда?

— Завтра в шесть.

— Пойду. У меня там как раз дела.

Она засмеялась, как-то мило заворковав:

— Ты всегда говоришь одно и то же…

— А я не шучу, я всерьез.

— У тебя всегда дела именно там…

— Да, там.

— …Где я?

— Да. Где ты.

Вдруг она погладила меня по лицу. Я чуть-чуть подался к ее руке, и тогда она закружилась и помчалась по лестнице, добежала до конца, обернулась и, перегнувшись через перила, махнула рукой.

Дрожа мелкой противной дрожью и глядя на среднее окно нашей квартиры, я поплелся нехотя вниз.

На тикавших в кухне часах было семь. Дверь в общую комнату была приоткрыта: там сияла иллюминация, на столе лежали свертки и примерка