Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

была в самом разгаре. Мама перед зеркалом выравнивала на платье складки, а Кати влезала в банлоновый пуловер. Я стоял у двери и с интересом наблюдал за происходящим.

Кати была в упоении, вертелась, поднималась на цыпочки, из-за маминой спины заглядывала в зеркало и поглаживала пуловер, то есть грудь, если выражаться точнее.

— Ох, красота! Папа! Мне идет?

— Еще бы! Все у тебя там наилучшим образом разместилось, — сообщил родитель.

Ха-ха-ха! Ну и сострил — вот потеха!

Кати бросилась ему на шею, поцеловала в щеку, проскакала через всю комнату и скрылась за дверью моей клетки.

Мама с головой ушла в изучение платья.

— Как ты все-таки угадал, Шандор, — пропела она, обозревая себя с восхищением в зеркале.

— Мне казалось, что трикотаж хорошо обрисует… — Отец очертил руками фигуру мамы, не прикасаясь к ней, но достаточно выразительно. А маму просто распирало от удовольствия. Сила!

— Где ты его купил?

— На улице Ваци.

— И не боялся?

— Чего?

— Что не подойдет. Вдруг окажется тесным или широким?

— Но я же тебя немножко знаю. — Он сказал это так умильно, что я не мог больше ждать и громко кашлянул.

— А… цена не испугала тебя?

— Нисколько. Надо же было реализовать эту проклятую премию.

— Посмотри, Шандор… оно меня не полнит?

— Нет, нет, нисколько. Что ты! Я толкнул дверь.

— Добрый вечер!

Отец просверлил меня взглядом, мамино отражение в зеркале отрешенно кивнуло. Затем отец поднес к глазам часы, а я привалился плечом к шкафу и ждал, что последует дальше.

— Ну-с, молодой человек! — снисходительно заговорил родитель. — Тебе нравится?

— Картинкя-а! — протянул я.

— Картинкя? Кому это ты подражаешь?

— В Гёчейе так говорят: картинкя, игрушкя.

Родитель сначала оторопел, потом собрался как следует рявкнуть, но ему помешала мама.

— Знаешь, Шандор, эта пуговица, по-моему, грубовата.

— Почему? — спросил родитель с испорченным уже настроением.

— Не знаю. Может быть, цвет…

Ладно, подумал я, пусть мама радуется, сейчас он снова займется ею.

Но он повернулся ко мне.

— Подойди сюда, Андраш!

Я пошел. Но так, будто у меня отнимались ноги. Одну руку из кармана я вытащил. Но отец, как видно, считал, что расстояние между нами все еще велико, и молча гипнотизировал мою вторую руку, глубоко засунутую в карман. Ну ладно — я ее тоже вытащил.

— Я и тебе кое-что принес! — возвестил отец каким-то ненатурально таинственным голосом.

Я молчал. Тогда он закатил речь:

— Ты, разумеется, подарка не заслужил, но в надежде на твое исправление…

Вытянув руку чуть не на километр, он вручил мне подарок — перочинный ножик со штопором, ключом для консервов и прочими штуками. Инструментик что надо. Но поскольку преподнесли мне его «в надежде», меня так и подзуживало сказать, что «в надежде» я совсем не нуждаюсь, да ведь нельзя обижать родителя.

Он наблюдал за мной с величавой суровостью, но я-то знал, чего он ждет: конечно, бурного извержения; он надеялся, что я начну клокотать от счастья. А я взял ножик, не глядя, такой же деревянной рукой, какой он его протянул, и со страшной натугой выдавил:

— Да. Благодарью.

— Что?

— Я слышал это в одном кинофильме. Так всегда иностранцы говорят: благодарью. У них не получается «рю». — И я судорожно затрясся от смеха.

— Иностранцы… Шут гороховый! — Родитель смотрел на меня с таким возмущением, будто на совести у меня было по меньшей мере убийство.

Мамино отражение в зеркале, без особой твердости, правда, встряло в наш увлекательный диспут:

— Что за поведение! Ты ведешь себя, как свинопас!

Тогда я поскорее убрался, а мама продолжала разговор на захватывающую тему:

— Все-таки эту пуговицу я сменю.

— Напрасно, ракушка весьма экзотична, — сказал родитель.

Согласие, очевидно, было достигнуто, потому что дебаты о пуговице прекратились.

Кати стояла перед зеркальным шкафом, делала пышный начес и под предлогом нового пуловера оценивала свои женские штуки. Я схватил клюшку и, вертя ее, как полагается, над головой, лихо пустился в пляс. Я отплясывал танец свинопасов и напевал сквозь зубы:

Свинопаса всяк признает!

Лихо свинопас шагает,

Ладные на нем бочкоры

И котомка на ремне.

Эх, ты доля свинопаса,

Краше доли не найти!

Коль от бед не будет спаса,

Я пойду свиней пасти![12]

Кати покосилась на меня через плечо, потом подошла ближе.

— Ты спятил, Андраш? Что ты делаешь?

— Готовлюсь к своему поприщу… «Свинопаса всяк признает…»

— Ты хочешь стать актером?

— Нет. Свинопасом. Или шутом гороховым. Что ты таращишься? А ну, мотай отсюда, не то схлопочешь под настроение!

— За что?

— Во-он!

— Зверюга, — прошипела она.

— Говорить больше не о чем. Я свинопас! А ты пошла вон!

Она пошла, потом передумала и со строптивым видом уселась на тахту.

Тогда я сунул руку в карман, щелкнув, открыл подаренный ножик и пошел на сестрицу, пригнувшись, будто собирался вспороть ей живот. В глазах ее мелькнул ужас.

— А-а, испугалась? — загоготал я.

— Идиотские шутки, — вырвалось у нее с облегчением.

Тогда я прицелился, как метатель ножей. Нож глубоко вошел в паркет и, вибрируя, замер.

Я не успокоился и метнул его в чертежную доску.

Кати вертела в руках нейлоновую косынку и всем своим видом показывала, что ей не терпится посплетничать.

— Андраш! Они помирились.

Я продолжал метать нож.

— А как же, ха-ха… ведь прошло три дня.

— Какие три дня?

— Три дня наш родитель приводит в порядок нервы, на четвертый приносит подарки. Следующие два дня в семье тишина и покой. Потом снова отчаянная грызня… Грызня — подарки, грызня — подарки.

Я приноравливался так, чтоб посылать нож в доску с началом каждой фразы.

— Опять ты ворчишь? Лучше посмотри, какой чудесный пуловер.

Я промолчал — по поводу пуловера возражений не имелось. А вообще-то мне было что сказать.

— Могу изложить дальнейшую программу.

Кати просто распирало от любопытства, а я снова взялся за нож.

— Следующий номер программы — воспитание драгоценных отпрысков. Родитель входит, обворожительно улыбается… и вопрошает: «Как дела, молодой человек?»

Кати засмеялась.

— Сегодня на тряпки и прочую дребедень, — продолжал я, — ухлопали примерно тысячу форинтов. Через неделю грозный допрос: где деньги? Куда делись деньги? Ты истратила деньги! И пошло-поехало с самого начала…

Кати опять засмеялась, но теперь уже не от всей души.

Скоро десять. Я увлекся книгой о путешествии, как вдруг что-то с силой грохнуло об пол, потом зажурчал разговор, но слов разобрать нельзя было. Я захлопнул книгу и внезапно почувствовал, как от нервного напряжения у меня закосили глаза. Готов съесть свою шапку — предки грызутся! Я чуть-чуть подождал — снова какое-то неразборчивое бормотанье. Оставив дверь приоткрытой, я,