Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Я пошел дальше. Думал, что он отстанет. Но он шел за мной, как собачонка, потом, набравшись храбрости, загородил дорогу.

— Ты не знаешь меня?

— Прекрасно знаю. Ты Живодер-младший.

— На клички не отзываюсь. Меня зовут Иван Перцел.

— Ладно, Иван. А брат твой порядочный бездельник!

— Я не бездельник!

— Что ж ты гоняешь без дела?

— Я шел за тобой, — признался он, потом вдруг смутился и стал засучивать, как на рубашке, рукав пальто.

Мне стало жаль мальчишку.

— Ну, выкладывай, где прохудилось? Смелей!

— Я был в спортзале на соревнованиях по гимнастике, когда ты стал чемпионом…

— Ну и что?

— Я хочу научиться делать сальто!

— Надо сперва подрасти!

— Я уже наполовину умею.

— Ха-ха! Подпрыгнешь, зароешься носом — получится как раз половина.

— Пойдем к нам. Тут совсем близко…

Все равно делать нечего, подумал я. Оглянувшись на бульвар и увидев вдалеке девичью фигуру, я подождал, пока она подойдет, — нет, не Агнеш. Тогда я пошел с Иваном. Он привел меня в темное подвальное помещение с низким потолком и окнами на уровне тротуара. Стены комнаты были покрыты пятнами сырости. Допотопная мебель, облезлые покрывала, веник в углу, у окна совсем голый ящик и на нем телевизор.

Я вдруг пожалел, что сюда пришел. Какого черта я тут не видел? Но Иван уже расстелил на полу одеяло и выпрямился.

— Смотри! — крикнул он и прыгнул.

Не подхвати я его, он стукнулся бы макушкой или затылком.

— Загремел? — сказал я сердито. — Сперва надо узнать, чего не знаешь. Понял?

Я стал ему объяснять: первый элемент — стойка на руках, второй — мостик; когда в отдельности отработаешь первое и второе, научись их делать с разбега. А потом, когда все пойдет уже гладко, можно взяться за сальто.

Впившись в меня смышлеными глазами, Иван быстро, понятливо кивал головой.

Тут в дверях появился Живодер.

— Хо-хо! Милорд! — заорал он по старой привычке. — Гуд бай! Что здесь такое! Спортклуб?

Иван мигом привел его в чувство.

— Не ори! Сгоняй-ка за молоком! Ох, задаст тебе мать, если не принесешь!

Небрежно отмахнувшись, Живодер обратился ко мне:

— У этого щенка пренахальная рожа, зато котелок что надо. Верь не верь, а он еще ни разу не сидел в классе два года!

— Значит, он не в тебя! — сказал я неприязненно и собрался уйти.

— А я в очкарики, знаешь, не лезу! Есть у меня одна штуковина, с которой я зашибу куда больше, чем все очкарики, взятые вместе.

Сняв со шкафа огромный аккордеон, он стал наяривать шлягер с разухабистым ритмом и дергался в такт, как эпилептик.

Я выскользнул за дверь, Иван вышел меня проводить.

— Неплохо у тебя получается, — сказал я ему на прощанье. — Так и быть, потренирую тебя в спортзале.

— А я уже знаю, — сказал Иван загадочным тоном.

— Что?

— Чего я не знаю!

Я ожидал чего-то другого. Что может знать такой малыш? Кажется, я постепенно схожу с ума.

Я долго слонялся по парку и вдруг столкнулся с Лацо.

— Ты куда? — спросил я.

— Сюда, — смутившись, показал он на церковь.

— Неплохо развлекаешься, — сказал я.

— А ты?

— Да так, шатаюсь без дела.

Он простился со мной, но не двинулся с места. Тогда я спросил, может, в церкви чего-нибудь такое дают.

— Не придуривайся, — сказал он и, обиженно отвернувшись, поплелся прочь.

— Погоди, — сказал я и вместе с ним вошел в церковь.

Глаза у него блеснули. Только радовался он зря — я ж пошел не молиться, а поглазеть и послушать орган. Было время, когда мама учила меня молиться, но потом отец запретил — нечего забивать ребенку голову, сказал он. Ни молитв, ни церквей он не допустит. Не хватало еще, чтоб учителя решили, будто он воспитывает сына верующим. Правда, женская половина нашей семьи изредка посещает храм божий, и Кати перед сном бормочет молитву, а я корчусь в это время от смеха и насвистываю рок-н-ролл. Мама не молится, лишь иной раз вздохнет: господи, господи! — и все.

Старый священник наставлял прихожан — звукоусилители из всех углов церкви возвращали его голос грохочущим эхом.

— Ищите бога, — вещал старик, — и он спасет ваши души. — Ничему, мол, не надо удивляться, ибо всякое творение — чудо и бог везде: в струе водопада, в небесах, в атоме и в скромной полевой маргаритке. — Ищите и обрящете. Аминь.

Здорово он закруглился, пропев «аминь».

В церкви сидели почти одни старухи. После проповеди загудел орган и над алтарем засверкал электрический венец. Лацо перекрестился и плюхнулся на колени. Потом мы уселись на скамью. Священник долго возился с золотой дароносицей, словно не знал, куда ее девать, наконец поднялся по лесенке и водрузил ее на алтарь. Он что-то сказал на латыни, и регент ответил ему тягучим напевом.

Затем началась молитва. Склонив голову, священник перечислял спасителя, святую троицу, святого духа, а старухи, скуля, подвывали: «Смилуйся, господи!»

Они, наверно, страшно боятся бога, оттого так жалостно ноют. Потом славили богородицу: распрекрасная мати наша, и мудрейшая, и брака священный ковчег, и всевластная, и срама не имущая! Какого еще срама?

Лацо тоже скулил, как будто исполнял сольный номер под названием «Молитва выпускника». Старухи бормотали с понурым видом, а он лицедействовал и старался мне показать, как отлично разбирается во всех этих штуках.

Высоко под сводом был нарисован гигантский глаз — величиной с мою голову. В каком месте ни станешь, взгляд его настигает тебя всюду.

Но мне надоело нытье старух, и я вышел на улицу. Там уже зажглись фонари.

Я остановился под фонарем. Рядом в траве белели маргаритки. Я сорвал одну и стал вертеть ее в руках. Я ждал чего-то: может быть, что маргаритка заговорит или внезапно преобразится — мне часто приходят в голову совершенно нелепые мысли.

Но тут я услышал шаги и бросил цветок. Подошел Лацо.

— Признавайся, ты бога боишься? — спросил я.

— Не боюсь, — ответил неуверенно он.

— А зачем же тогда скулишь? Зачем клянчишь, чтобы он над тобою смилостивился? — Смилуйся, господи, — зачем?

— Святыми вещами не шутят.

— Вы вот скулите, а бог молчит. Что за глаз там наверху?

— Это знак.

— Понимаю, что знак. Но ничего же ведь не случается.

— А что должно случиться?

Мне-то откуда знать? Я промолчал.

— Когда мы умрем, тогда и случится, — сказал тихо Лацо и отвел глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Знать это нельзя. Надо верить.

— Ага.

— Отец запретил, — сказал он, кусая губы, — спорить об этих вещах.

— А кто спорит? Всему ж этому грош цена.

— Чему?

— Всем этим фокусам.

Ему, видно, хотелось поспорить, но он не решался нарушить запрет отца.

— Ну, я