Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Почему ты спрашиваешь об этом? Ты встречалась с Зойоми?

— С его женой. А что? Это преступление? В конце концов…

— Замолчи! — грубо крикнул отец. — Как ты додумалась! Как ты посмела!.. Зойоми получит лет десять, не меньше!

— Господи! Да ничего подобного! Она сказала, что ничего незаконного не было… во всяком случае, не больше того, что делается в других местах… Вот увидишь, Шандор, их оправдают…

— А почему ты о них так волнуешься? Ну, конечно, какое же тут преступление, самая обыкновенная оборотливость! И тебе не стыдно?

— Почему? Я говорила с его женой. Теперь ты обвиняешь меня?

Какое-то время он смотрел на нее, как на чужую, незнакомую женщину; потом, махнув рукой, совершенно разбитый, сел.

— Тебя я не обвиняю! Оставим это! — сказал он.

Несколько минут царила тишина — мама набиралась сил для новой атаки.

Отец сидел с опущенной головой, и только мне было видно его лицо. Мама его совершенно не понимала. Это просто травля, доказывала она, потому что ко всему мы примешиваем политику. Отца передернуло, но он промолчал. Тогда мама спросила, представляет ли он, какие у Зойоми связи. Тут в голове у меня пронеслось: ему сам черт не брат. У отца на лбу вздулись жилы, он вскочил, схватил стул и с размаху стукнул им об пол. Стул грохнул, как выстрел.

— Замолчи, или я… — голос его сорвался.

Я тоже вскочил и выпрямился рядом с ним; я видел его морщины, избороздившие лицо до самого рта, и мне стало за все так стыдно, что я не знал, куда себя деть. Мама смотрела на меня обалделым взглядом, и тут до меня дошло: они ведь считают, что их дела меня не касаются, что я ничего не понимаю, а я не мог им сказать, что все, решительно все понимаю и что отец совершенно прав. Опустив глаза, я проскользнул между ними и бросился к себе в комнату. Я прислонился к косяку двери и слышал каждое слово.

— Ты так со мной обращаешься, — жалобно сказала мама, — что даже ребенок заметил.

— Ребенок! Знаешь ли ты этого ребенка? Так же, как и меня! — Отец говорил тихим, сдавленным голосом. — Нелепые споры. Нелепые сцены. Нет мне дома покоя.

— Из-за меня? Опять я во всем виновата! Почему ты не скажешь прямо? Я тебе не нужна — так и скажи!

— Прекрати комедию! — крикнул он резко. Затем упавшим голосом продолжал: — Я должен работать. А у меня нет ни времени, ни настроения. — Потом послышались торопливые шаги, словно бы человек догонял другого, и опять голос мамы:

— Шандор! Куда ты?

В прихожей хлопнула дверь. Я хотел выбежать, но остался на месте и стоял, прижавшись лбом к косяку.

Засунули меня в эту клетку, смотри и слушай из нее сколько влезет, а сделать ничего нельзя. Смотрел я на облака, лавиной наползающие на Вермезё: нет, мне их не разогнать. Разгонит их только ветер.

В комнате духота, тиканье часов назойливо лезет в уши.

Я отворил тихонько дверь; через щель в шторе мама смотрела на освещенный двор; услыхав скрип двери, она обернулась. Лицо у нее было в пятнах, выбившаяся из прически русая коса вздрагивала.

Я прислонился плечом к шкафу.

— Он ушел? — спросил я как только мог ласковей.

— Ушел. Разве ты не видишь?

Она отошла от окна и стала рассеянно собирать со стола посуду. Чашки, тарелки ставила как попало, и, когда водрузила последнюю, вся груда чуть было не рухнула.

Вид этой бесформенной башни почему-то меня взбесил — куда она смотрит, ведь сейчас все ее сооружение грохнет на пол.

— Я же говорил, что он очень нервный, — сказал я тоном не очень-то дружелюбным.

— Знаю я, почему он нервный… Мне все совершенно ясно, — сказала она с угрозой.

Все до скуки было знакомо, как виденный не однажды спектакль, когда знаешь заранее, что будет дальше. Но отца уже не было, и она вела себя как ребенок, разбивший фарфоровую чашку и пытающийся приладить осколок.

— Надо было смолчать… — рискнул я сказать вполголоса.

Она взвилась, как ракета.

— Ты с ума сошел? Разве я мало молчу?

— Мало! — вырвалось у меня как-то непроизвольно. Я тут же хотел все исправить, хотя и сказал то, что думал, но она мне и рта не дала раскрыть.

— Что?! Нет, это слишком. Не хватало еще с тобой обсуждать! Чурбан бесчувственный! Убирайся! Не хочу тебя видеть! Вынеси посуду!

Я уже двинулся в свою комнату, и мне до смерти не хотелось браться за липкую посуду. Целая гора ее высилась на краю стола и держалась только чудом.

— Ее нельзя вынести, — сказал я.

Она чуть не разревелась от злости.

— Нельзя? И этот совсем рехнулся! Господи, кругом одни безумцы, маньяки! — Она опять повернулась к окну и заломила руки.

Я разобрал шатавшуюся башню и составил посуду устойчиво, симметрично: на глубокие тарелки мелкие, сверху десертные, потом чашки — и понес на кухню. В это время в дверях звякнул ключ, я прислушался — ага, явилась взмыленная актриса.

Поздоровавшись, она сразу принялась трещать, уверяя, что только-только пробило восемь и потому она не опоздала. Ну и штучка — так словчит, так соврет, что ее ни в чем не заподозришь. А у меня ни малейшего желания постоянно выводить ее на чистую воду. Значит, только-только пробило восемь, а точнее, сейчас пробьет девять. Сила!

— Ну, хватит! Неси! Надоело за тебя отдуваться! — И я всучил ей поднос.

— Сам целыми днями шатается, а потом командует, — огрызнулась сестрица так, чтоб слышала мама. — Где папа?

— Где? Вот, в кармане. А-а, вытаращилась? Он ушел. Скоро придет.

Я вытолкал ее в кухню и решил, что мне, собственно, пора выходить из игры. Но тут мама, расправлявшая на столе скатерть, задумчиво посмотрев на меня, спросила:

— Андраш! Как ты думаешь, куда он пошел?

— Наверное, побродить, — сказал я мягко, вернее, старался говорить как можно мягче. — Дома ему стало невмоготу.

Кати была уже в комнате и, как водится, закудахтала:

— Кому? Папе?

— Нет, епископу из Печа.

— Ох, объяснил! Побродить… Потому что ты предводитель бродяг! А у папы дела!

— Заткнись, идиотка!

— Андраш! Как вы друг с другом разговариваете? Ну, конечно, я ведь один разговариваю «друг с другом», поэтому сестрице замечаний не полагается.

— А ты зверюга! Ты даже Аги выгнал! — сказала Кати.

Ну, погоди, и это тебе припомнится! Аги, стало быть, жаловалась… Любопытно! Весьма! А мне повезло — маме на мои дела сейчас наплевать.

— Заткнись! — сказал я с угрозой.

Тут мама заныла, что у нас друг для друга нет уже ни одного доброго слова,