Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Ребята вокруг хохотали.

— Один — ноль в твою пользу, Хомлок, — пробормотал Живодер. — Записано!

И тут на нас налетела дежурная учительница.

— В чем дело? Кто затеял драку?

Мне не хотелось давать объяснений.

— Сборище трусов! Марш на урок!

Я собрался было выйти вперед, но Чабаи втолкнул меня в класс.

Фараон вошел осунувшийся, задумчивый, неподвижно и долго смотрел в одну точку, потом тихо спросил:

— Кто начал драку?

Я посмотрел на Живодера, и весь класс повернулся к нему. Чабаи беззвучно смеялся, глядя, как Живодер глубокомысленно изучает потолок.

— Я, — неторопливо поднявшись, сказал я.

Класс зашевелился, задвигался, но Живодер даже бровью не повел. Что поделаешь — и без того за ним числилось немало. Еще одно грехопадение — и он вылетит из школы как миленький.

Фараон сверкнул на меня глазами.

— Дай-ка сюда дневник, — приказал он.

Я шел, не поднимая головы: боялся, что какой-нибудь пень-правдолюбец вдруг сболтнет лишнее и мне придется давать объяснения. Но пока Фараон писал, в классе стояла мертвая тишина. Андраш Хомлок учинил в школе драку. Классный руководитель Денеш Кирай.

— Ты что, рехнулся? — прошептал Чабаи, когда я вернулся на место. Он сидел как на иголках — все ждали, что он встанет, расскажет, как было, и рассеет гнетущую обстановку. Весь класс считал меня идиотом — это уж точно. Набить Живодеру морду — понятно. Но взять на себя вину другого — такое идиотство, что словами не выразишь. Кто дрался, пусть свое и получит…

Пока Бочор читал, Чабаи спросил, не желаю ли я учредить рыцарский орден: после урока он возведет меня в рыцари, так как я только этого и добиваюсь.

Я сказал, чтоб он не придуривался, потому что Фараон на нас смотрит.

— Фараон вообще не смотрит, он даже не знает, на каком он свете, так же как ты, — сказал Чабаи.

Фараон, и правда, уставился пустым взглядом в пространство, а класс занимался своими делами; Бочор отвечал урок и паясничал, ребята хохотали. Кто жевал, кто рисовал самолеты, машины, ракеты. Кое-где с оглядкой резались в «блошки».

А Чабаи глаз с меня не спускал — вот еще детектив нашелся, — ну ладно, сейчас я дам ему упражнение для мозгов.

— Послушай, Петер! Что такое коррупция?

— Коррупция? Зачем тебе? — Он был озадачен и старался придумать ответ.

— Да вот встретилось слово в книге.

— Коррупция — это когда на кого-нибудь очень пристально смотрят и он засыпает, — неуверенно сказал он.

— Глупости. Это суггестия.

— Тогда какая-нибудь религия, — упорствовал Чабаи.

— Дубина! Перестань тужиться! — рявкнул я грубо, и он обиделся.

— Подумаешь… Посмотри в энциклопедии!

— Я-то посмотрю. А чего ты выдумываешь? Это же не тотализатор. Здесь либо знаешь, либо нет.

Я, конечно, его к стенке припер, но он все равно догадался, что у меня неприятности, и с сомнением покачал головой. Но промолчал и перестал вынюхивать.

На какой-то миг передо мной возник Фараон: веки опущены, вид измученный до неузнаваемости.

…Итак, две «пары» и одно замечание. Урожайный денек, просто блеск! Но кто мне все это подпишет?

Орава горластых мальчишек играла на углу в расшибалку. Я машинально остановился и стал смотреть. Мне тоже хотелось играть. Живодер, конечно, был тут. Глаза его, как всегда, шныряли по сторонам, он меня сразу заметил, поднял с земли монетку и растолкал приятелей. Сперва я решил, что он хочет сравнять счет, — ничего не скажешь, время весьма подходящее! Но Живодер растянул рот до ушей.

— Ты вытащил меня из беды, Хомлок.

— Ты трус и подонок. Замарал весь класс, а сам как ни в чем не бывало.

— Класс! Класс классом останется, а меня в другую школу бы отфутболили. Я ж, как назло, вот сейчас страстно желаю исправиться. Что, не веришь? Все распродал подчистую. Одну только оставил. Возьми. — Он доверительно подался ко мне и вытащил из внутреннего кармана открытку. — Нужна? — спросил он.

— Нет.

— Да ты взгляни, какая красотка! Груди торчком…

Не взглянуть я не мог. На этот раз Живодер сказал чистую правду. Заметив произведенный эффект, он сунул мне открытку и, паясничая, отвесил поклон.

— Теперь мы квиты.

Я в тот же миг разорвал открытку и швырнул клочки в его ухмыляющуюся рожу. Повернулся и пошел прочь.

— Два — ноль в твою пользу, Хомлок! — крикнул мне вслед Живодер. — И это запишем.

На кой черт я поплелся в парк?

Часа через полтора ноги снова принесли меня в парк. Вернее, я пришел туда для того, чтоб хорошенько собраться с духом. Но ничего из этой затеи не вышло… Дома я долго пережидал, пока кончится дождь, и поклялся: как только небо очистится, немедленно отправляюсь в проектное бюро. Чего мне бояться? Может, отец наконец заметит, что у меня тоже есть нервы и что я тоже живой человек. А дождь лил и лил, и серая водяная завеса плотно затянула Вермезё. Ветра не было, листья на деревьях, чуть заметно дрожа, колыхались под тяжестью дождевых капель. Наверно, только из малодушия я назначил себе такой странный срок. Дождь может лить весь день и всю ночь! И весь завтрашний день! Сейчас ведь октябрь. Вдруг я панически-суетливо влез в свой старенький плащ, поднял воротник, натянул берет и… а в общем, не знаю, когда я начал втирать очки самому себе. Все так запуталось, что клятва, которую я себе дал, припомнилась, когда я уже перескакивал через лужу. Но как только я понял, что пришел сюда не по доброй воле, настроение у меня сразу испортилось. Тогда я двинул напрямик, не выбирая дороги, и шлепал по лужам, утопая по самые щиколотки.

По парку, качаясь, брел вдребезги пьяный тип и горланил; потом он затих, ткнулся в дерево и сделал свои дела. Он был без пальто, и тонкий костюмчик облепил его тощее тело. Ну и что? Мне-то какое дело до нализавшегося пьянчуги?

Я повернул назад. И тогда случилось то, от чего я духом пал окончательно. Пришлось сделать над собой сумасшедшее усилие, чтобы все же пойти к отцу, и было ясно, что я уже не смогу вести себя так, как нужно.

Едва я ступил под аркаду церкви, как мне в уши ударил знакомый смех. На паперти в блестящем плаще стояла Агнеш — и не одна. Тот самый хмырь «в клетку» обнимал ее за плечи, и оба смотрели на дождь. Ощущение было такое, что они просто радуются дождю и так, прижавшись, стоят не один уже час. Я повернул к приходскому дому, чтоб они меня не заметили, а когда они вошли в церковь, неуверенно, крадучись, потащился за ними. Они уселись на последней скамье