Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— По-моему, многовато… трепа.

— Ага. Как прикажешь это понять?

— Сделай заявление, и конец.

Он помолчал. Выпил. Потом продолжал:

— Дело это довольно трудное… Рискованное. Ты понимаешь?

— Да, да. Понимаю. Сам черт им не брат…

— И несмотря на это, ты все же считаешь…

— Считаю.

— Ты очень решителен. Может случиться, что меня переведут. В провинцию. Ты поедешь со мной?

— Что за вопрос! Конечно! Это уже мелочи жизни.

— Вот именно, — сказал он и повел себя очень странно. Он мотался по комнате и разговаривал сам с собой, будто меня и не было. Поминал каких-то статистов, сообщников и каждый раз повторял: отлично. Прямо как в школе. Отлично. Потом вдруг повернулся и окинул меня веселым взглядом. — Умный ты, сын, — сказал он. — Жизнь — всегда риск. Да? А главное — совесть. Правда?

— Правда, — сказал я, удивившись.

— Скажи это своей маме! — вдруг крикнул он.

— Я ей уже сказал.

— Так и сказал? Слово в слово?

— Нет, не так. Ей по-другому надо.

— Вот это верно! Это ты тоже понял. С ней надо другим языком. Мама сама поднимает бурю, а потом спрашивает: откуда буря?

Остальное я припоминаю с трудом. Он говорил, что помолчать даже дома нельзя и что это смешно: припомнил красные пятна на мамином лице, а под конец заявил, что работать дома вообще невозможно.

Говорил он сердито, потом дрожащей рукой наполнил стакан, снова выпил.

Надо было переменить разговор, и тогда я сказал, что Кати схватила по математике двойку. Тут он просверлил меня подозрительным взглядом: все ясно, меня подослала мама, и теперь ему проще простого разгадать наш несложный маневр. Раз Кати получила двойку, его прямая обязанность мчаться домой и заняться с ней алгеброй.

Он наклонился к моему лицу и, дыша винными парами, сказал:

— А я не пойду, слышишь, сын! Не пойду! Доведу до конца то, что начал!

Запах вина вызвал-во мне непонятное раздражение, и я не стал уже обдумывать слов.

— Ну, а в будущем, если что-нибудь такое случится, ты опять из дому уйдешь?

Я думал, схлопочу по роже, но отец, покусав губы, тихо, раздельно сказал:

— Мне хотелось бы жить иначе, чем я жил до сих пор.

— Вы разведетесь? — вырвалось у меня, и комната ходуном заходила перед глазами.

— Ты не так понял.

Он продолжал говорить, а до меня долго ни одно слово не доходило, потому что горло сдавила злость: надо же оказаться таким идиотом и не понять, что к чему; но в то же время я почувствовал облегчение и от этого чуть не разревелся.

Пока он говорил, я поспешно глотнул из стакана не допитое им вино.

Немного погодя я мог уже слушать и, как иногда на уроке, даже прокрутился чуть-чуть назад. Он сказал, что я отлично соображаю и что есть вещи, в которые надо верить, иначе не стоит жить. Бывает, он стоит по одну сторону черты, а мама — по другую, и ни один не хочет перешагнуть через эту черту. Потом, ужаснувшись, он объявил, что мама попросту отрицает действительность: она утверждает, что всю историю с коррупцией выдумал Кёрнеи… все это химера, говорит она. И ей совсем безразлично, присвоили или не присвоили государственные средства. «Боже мой! Все это делают…» А ей все равно!

— Но мне-то не все равно! — кричал отец. — Ты можешь это понять?

Я кивнул в знак того, что прекрасно понимаю, и тут же ввернул, что Кати тоже отрицает действительность. Ему это, наверно, понравилось, потому что он вроде бы слабо улыбнулся…

Отец проводил меня до остановки. Мы молча смотрели на приближающиеся огни трамвая, и больше нельзя было откладывать вопрос, вертевшийся у меня на языке с самого начала.

— Когда ты вернешься домой… примерно?

— Не знаю… Это не от меня зависит… Поверь!

Я отвернулся. Трамвай уже подходил.

Он рад, сказал отец, что я его понимаю и что я стал совсем взрослым.

Трамвай быстро тронулся; с площадки я оглянулся: он стоял неподвижно, и ветер трепал его волосы и шарф, но выражения лица разглядеть я не мог.

Все в один голос твердят, что я взрослый. А меня вдруг сковала смертельная усталость, разбитая скула болела, и я думал, как хорошо быть ребенком, лучше всего грудным, когда не надо ничего понимать.

Глаза горели сухим огнем, и ветер, врывавшийся на площадку, едва-едва освежал. Хлопнула дверью кондукторша, я стал шарить в карманах и выудил всего двадцать филлеров — больше ни гроша не было. Я смущенно смотрел на девушку: она не торопила меня и дожидалась с благожелательным видом, а потом сказала, что все обойдется и, так как я ранен, она довезет меня до бульвара бесплатно. Девушка была толстовата, с облупившейся на ногтях яркой краской.

Доехав до бульвара, я выскочил из трамвая, натянул на голову мокрый берет и выбросил зажатые в руке двадцать филлеров — все равно на них ничего не купишь.

Лил дождь, вода текла у меня по лицу; я шел сутулясь, чтоб прикрыться от ветра. Другие шли точно так же: торопясь и сутулясь.

Часы у моста Маргит показывали без четверти восемь. Ветер пронизывал меня до костей, лицо совсем онемело, и я прибавил шагу. Пройдя мост, я пустился бегом, и странное дело: холод и физическое усилие постепенно вытеснили тяжелое, как гиря, внутреннее отупение. Через площадь Бема, минуя людный проспект Мучеников, я побежал по извилистым улочкам у подножия Крепости.

На Вермезё я замедлил шаг, отжал берет и нехотя поплелся домой.

Освещенные окна в квартире Фараона были не занавешены и распахнуты. Я перешел на другую сторону улицы — разглядеть, что там делается. Я часто видел в окне Зизи и сейчас готов уже был обрадоваться, что уличу Живодера во лжи: Зизи померещилась мне в очертаниях маячившей у окна фигуры. Но, присмотревшись, я узнал Фараона. Он стоял, облокотившись на подоконник, неподвижный, как статуя, и видна была лишь его круглая, с жидкими волосами макушка. Неожиданно беспокойным движением он прикоснулся к голове, потом зябко скрестил на груди руки и, отойдя от окна, сделал круг по комнате; на миг он исчез, мелькнул в раме другого окна и возвратился на прежнее место.

Я глаз не мог оторвать от этой сгорбившейся, скорбной фигуры, и вдруг в тишине, пронизанной дождем и глухим воем осеннего ветра, мне послышался голос Живодера: «Умная баба! Чего ей мучиться с этим лысым хмырем!»

Невольно я оглянулся и зажал уши, а потом, обозлившись на собственную дурь, засунул руки в карманы: этого еще не хватало! Ведь Живодер с разбитыми губами давно валяется дома.

Крадучись,