Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Глаза у Фараона сверкнули.

— Мать тревожится о тебе. Она утверждает, что ты говоришь вещи, которые… тебе просто приснились… Одним словом…

— Ничего мне не приснилось. Все правда. Но сами они не умеют этого высказать!

Говорил я очень решительно. Мне же было теперь все ясно: дома в мое отсутствие дребезжал телефон и велись оживленные переговоры. Кати, конечно, звонила отцу. Предки донельзя растроганы и считают меня арбитражной комиссией.

Фараон на меня таращил глаза, как на победителя Олимпийских игр.

— Странный ты парень. Зачем ты взял на себя вину Перцела?

И это уже известно. Вот трепачи! Начиная с Чабаи и кончая Живодером, никто не способен держать язык за зубами.

— Весь класс обозвали сборищем трусов, — сказал я, пожимая плечами.

— Понимаю, — сказал Фараон, и глаза его опять заблестели. — Я преподаю уже двадцать лет, и не раз мне казалось: то, чему я учу, ребята затверживают механически — коллектив, справедливость, самопознание… Но порой я бываю счастлив…

Он не договорил, чем счастлив: женщина, убиравшая в квартире, просунула голову в дверь и объявила, что господин учитель помрет от дыма.

— Не беда, — вполне логично сказал Фараон и закурил. — Разумеется, — вновь заговорил он, как бы продолжая прерванную мысль, — у твоей матери причин для беспокойства достаточно. Вот хотя бы из-за коррупции…

Я чуть не взвился. Из горла у меня уже рвался крик, но я лишь рот разевал, как выброшенная на сушу рыба. Узнай об этом отец, он бы грохнул не только стулом!

— Мама вечно боится! — вырвалось у меня в сердцах. — Есть ли коррупция, нет ли ее, она все равно боится. Только зря она так. Отец подаст заявление, несмотря ни на что. Там ведь разложение форменное, там же вор на воре, и каждый норовит урвать у государства кусок побольше. Не беспокойтесь, он подаст заявление! — с жаром уверил я. И встал, готовый бежать со всех ног.

— Вполне естественно, — сухо сказал Фараон, глядя на меня странно холодным взглядом.

А я вдруг на себя обозлился. Какого черта я тут распинаюсь! Тайна у Фараона все равно что в могиле, но он уже меня раскусил, он понял: я тоже боюсь. И тут же подтвердил, что ему все известно.

— Отец еще не вернулся из Зугло?

— Нет.

— Мне хотелось бы тебя успокоить, Андраш, — сказал он серьезно, подошел и погладил меня по голове. — Мне кажется, они найдут общий язык… — Взволнованный, он умолк и развел руками.

Я наклонил уже голову для прощального поклона, но напоследок все же выдавил из себя:

— Вы… нездоровы, господин учитель?

— Нездоров? Кто тебе это сказал?

— Никто. Просто…

— Я плохо выгляжу, правда? — Он немного подумал, потом, отведя глаза, с напускным оживлением спросил: — Значит, ты слышал о том, что случилось?

Я не ответил и проглотил подкативший к горлу комок. До последней минуты я старался болтовне Живодера не верить, но сейчас уже не оставалось сомнений, что каждое его слово правда.

— Ты ничего не слыхал? — тихо, с легкой запинкой, спросил Фараон, глядя на меня с мучительным беспокойством.

— Нет, — солгал я. Раз надо, солгу.

— Ну, все равно. Услышишь еще. Итак… в скором времени… я разведусь со своей женой. Тебе скажут об этом, не беспокойся. Я преподаю здесь уже десять лет. Несколько тысяч человек знают меня в этом районе… Положение, конечно, глупейшее… Ребята будут надо мной потешаться… — Он намеренно себя растравлял, и голос его прерывался. А я просто рассвирепел: неужто Фараон всерьез думает, что до этого над ним не потешались?

— Ребята не… ребята будут молчать… все до единого, — пробормотал я.

— Какое-то время в школе меня не будет, — сказал он несколько суше. — Не подводите меня пока… Ну что ж… до свиданья, Андраш. Заходи. — И он протянул мне руку.

Не помню, как я оказался на лестнице. А там уж как следует выругался. Кормят всякой тухлятиной. А ты переваривай, если можешь!

Вечера скучные, длинные, время тянется как резина. Пойти пошататься и то нельзя — дома обидятся женщины. Часы тикают так, что гремит в ушах, ждешь с минуты на минуту истерики — вдруг хлопнет крыльями, как вспугнутая птица.

Попробовал заниматься, но в голову ничего не полезло. От класса я как-то отстал и был на уроке так взвинчен, что пример до конца не списал. Хорошо бы сейчас улизнуть, да поздно. Все же я сунул под мышку тетрадь и вышел в общую комнату. Мама, лежа на диване, читала. С тех пор как отец ушел, у нее масса свободного времени.

Кати в папином кабинете занималась «вокалом», с нудным однообразием повторяя одни и те же два такта.

Неожиданно с адским грохотом она распахнула дверь, окинула нас мрачным взглядом и снова пошла вытягивать свои такты — угрюмо, сердито, чтоб аудитория знала, какое трудное и нелепое задание она получила.

— До, ми, соль, ля, соль, ми, до, — неслось по дому дрожащее тремоло.

Мама тоже дошла до критической точки, и тогда я решил прервать концерт.

— Перестань визжать!

— Я не визжу, а упражняюсь!

— Упражняйся в кухне или… где хочешь… Только не здесь! — крикнула мама. А спорить с ней бесполезно, и жаворонок, вылетев в кухню, притих.

Стояла мертвая тишина. Мама потянулась и, вставая, захлопнула книгу.

— Который час?

— Семь, — сказал я. — Я пойду к Чабаи.

— Так поздно?

— Я не понимаю примера.

— А почему ты не слушаешь на уроках? Это еще что за новости! В семь часов вечера…

— Если ты объяснишь, я не пойду! Чему равняется 5x2 — 3x? Объясни!

— Ах, бессовестный! Ты никуда не пойдешь! — уже со слезами крикнула мама.

Я пожал плечами. Мне-то ведь все равно. Я вернулся к себе, поставил локти на стол и склонился над тетрадкой. Не решу вот пример. Ну и что? Велика важность!

Не успел я еще успокоиться, как дверь неожиданно отворилась и с пятнами на лице появилась мама, она остановилась на пороге, как гостья, и теребила в руках платочек. Я приготовился к самому худшему… Такого у нас еще не было…

— Андраш… Андраш… — запинаясь, заговорила она, — ты можешь идти. Иди к своему Чабаи! — Прямо сцена в суде: как будто перекрестным допросом приперли подсудимого к стенке и вынудили в чем-то сознаться. Хотел бы я знать, к чему такой треск?

Она готова была разрыдаться; я встал, хотел что-то сказать, но она отвернулась, словно проговорила затверженный текст, а дальше ни в зуб ногой, и вышла.

Теперь она закроется в папиной комнате, ляжет на папину тахту и будет рыдать… Это уж точно!

Несколько минут я смотрел