Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Словом, передать или нет?

— Разумеется, передать!

Отец с облегчением засмеялся и сказал, что мамочка ангел. Сила!

— Такой уж я родилась, — сказала мама. — Но ты все же поторопись!

Разговор был исчерпан, они вышли, и с нами проститься отец забыл.

А я, чтоб выплеснуть из себя долгое напряжение, заорал, подражая гортанному голосу Модуньо.

— Воляре, о-о, кантаре, о-о-о-о…

— Что ты воешь как собака? — спросила Кати.

Я не ответил и продолжал орать. Она слушала весьма подозрительно, и тогда я кивнул на приемник:

— Ты что, не слышишь? — Диктор как раз говорил о погоде: ветер южный, слабый, температура днем плюс двадцать пять градусов. — Погодка как по заказу!

— Ну и что? — протянула Кати разочарованно. — Потому ты и бесишься? Я думала, что-то случилось.

Я махнул рукой. Ну и девчонка! Настоящий лапоть-болельщик; мчится на матч, а сам ни черта в футболе не смыслит.

На уроке математики дядя Лойзи вызвал меня к доске. Шел я уверенно, да и он подбодрил:

— Пора ликвидировать последствия нашей небольшой аварии!

Но ликвидировать не удалось. Он дал мне тот самый злосчастный пример, в котором я однажды уже увяз и который хотел разобрать с Чабаи, когда «самокритика», неожиданно обуявшая, маму, отбила у меня всякую охоту его решить.

— Не знаю, — сказал я, огорченно глядя на доску, — чему равно 5x2 —3x.

— Не знаешь? Не может быть! Ведь это повторение пройденного!

Я стоял, опустив руки, с самым несчастным видом.

— Что с тобой, Хомлок?

Тут Франк, наш ответственный за успеваемость, заглянул в свой журнал и поднял руку.

— Хомлок уже целую неделю не отвечает, господин учитель!

Класс зашумел. Я тоже рассвирепел. Вот подонок! Ему-то какое дело!

— Придержи язык, — с угрозой прошипел ему Чабаи.

Но Франк лишь презрительно оглянулся.

— А почему? Не готовится? — спросил дядя Лойзи.

— Да, — отчеканил Франк, вызывающе глянув на Чабаи. — Не готовится!

— Может, ты болен, мальчик? — озадаченно спросил учитель.

— Нет.

— Ты, без сомнения, болен! — И он сделал знак, разрешая мне сесть.

Потом вызвал еще раз: пусть отец сводит меня к врачу — глаза, дескать, мутные и лицо землистое.

Старик был расстроен и под любым предлогом старался не поставить мне новой двойки. И не поставил.

Это меня доконало. Обожаю такое великодушие! Я сидел совершенно сникший и чувствовал, как лоб покрывается испариной.

Чабаи объявил, что я похож на труп трехдневной давности.

Да, на этот раз вышло не слишком элегантно.

Время послеполуденное. Сигнал к началу «второго раунда» — письмо.

Мама подшивала юбку, когда на галерее раздались шаги; она думала, что это Кати. Я даже вскочить не успел, как отец уже вышел и вернулся с конвертом.

На щеках мамы зарделись пятна, она встала, судорожно смяла юбку и впилась глазами в письмо.

— Что это?

Отец постукивал письмом о ладонь.

— Это… — сказал он и запнулся, глядя с опаской на маму, — одним словом, повестка. В понедельник будет слушаться дело… дисциплинарное. В сущности, это формальность… — И он умолк.

Мама мяла, рвала свою юбку. Глаза ее останавливались то на письме, то на мне. Мы все знали, что дисциплинарное дело далеко не формальность, но спорить никто не стал. Сейчас нас с отцом заботило лишь одно: чтоб мама успокоилась, чтоб обошлось без скандала.

Но маме все мало. Она всегда найдет повод, чтоб излить волнение в словах.

— Что вы оба так странно смотрите? Я действительно испугалась. Разве нельзя?

— Нельзя! — сказал я твердо, и лицо у родителя чуть-чуть просветлело.

Но мама все-таки нашла повод и, ухватившись за него, могла теперь кружить вокруг главной темы, так что придраться было не к чему.

— Герои! Герои! — повторяла она, а потом сказала, что я факир и еще больший безумец, чем мой отец. Другие дерутся, а я за них отдуваюсь и накапливаю замечания в дневнике. Потом она сказала, что мы вдвоем, я и отец, непременно спасем от напастей мир.

Мы словно окаменели, слушая маму, а у нее голос дрогнул от слез, и она стала жаловаться, что вышла замуж за безумца, но одного сумасшедшего оказалось мало, и тогда она родила второго.

Она плакала в три ручья, потом начала смеяться. Я глупо ухмылялся, а у отца прыгали брови, и единственное, чего ему хотелось, чтоб все было уже позади.

Мама еще поломала комедию: у нее, дескать, припухли глаза, как в таком виде идти в магазин?

Отец был на пределе и чуть не сорвался, но я поспешно вмешался и дал маме совет во время каждого раунда не плакать, а улыбаться, тогда глаза не будут ни красными, ни припухшими.

Родители снова переглянулись, страшно таинственно, и наконец мама ушла.

Отец глубоко перевел дыхание и исчез в своей комнате.

По-моему, в самые трудные минуты жизни он всегда остается один.

И еще мне кажется, что теперь мои дорогие родители будут ссориться втихомолку, предостерегая друг друга взглядом: «Думай, о чем говоришь! Ребенок слушает!»

Немного позже, когда отец вошел в мою комнату, я сразу почему-то решил, что «занятий с детьми» не будет. Как бы не так! Перед трудным матчем, назначенным на понедельник, он хотел успокоить нервы. Поначалу мне было как-то не по себе, но потом… зря я так, ведь мой старик — замечательный парень!

Сперва он внимательно изучил дневник, взял авторучку и без звука все подписал. Потом откинулся на спинку стула и уставился на меня задумчивым взглядом, а я это еле-еле терпел, даже губы стали подергиваться.

— Совсем просто, взял… да и подписал? — спросил я наконец вызывающе.

— Да, совсем просто… — сказал он, продолжая изучать мою пленительную физиономию.

— Нагорной проповеди не будет? — Тут мне вздумалось улыбнуться, чтобы смягчить резкий тон, но улыбка вышла кривая.

— Ты язвишь, Андраш, — сказал он спокойно и закурил, — а потом будешь мучиться от стыда. У тебя вон руки дрожат.

Это правда: я как мог прижимал руки к столу, а они все равно тряслись, и тогда я их вовсе убрал.

— Я не ответил сегодня по математике, — сказал я только затем, чтоб не молчать.

— Не беда, старина! Покажи пример.

Я показал.

— Да ведь это же совсем просто! Надо за скобки вынести.

— Для того, кто знает, конечно, просто, — сказал я.

Через пять минут мне все стало ясно, и пример был решен.

В это время за дверью взревел приемник. Я вскочил.

— Выключи приемник, идиотка! — заорал я на Кати. — Ты что, ослепла? Ведь мы занимаемся!

Кати сделала гримасу, передернула плечами и чуть-чуть приглушила звук.

Дверь я оставил открытой. Но отец был недоволен.

— Этот