Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Я вышел. Еще бы. К этому я привык. Кати слышала, что сказал отец, и злорадно дожидалась, пока я прочищу горло.

— Ну-ну! Давай! — подгоняла она.

— Не торопи, — сказал я свысока. — Значит, так. Мадемуазель! Если не трудно, соблаговолите прикрутить приемник, чтоб он потише орал. Молю, как о великой милости.

— Как изволите-позволите! Вот! Хорошо? — И она выключила приемник совсем.

— Грацие, синьорина, — сказал я.

Сестрица высунула язык, а я захлопнул дверь.

Отец продиктовал мне следующий пример. Некоторое время я сосредоточенно занимался, но вдруг, словно бы кто-то меня толкнул, поглядел в окно. По галерее, вихляя юбкой и всем другим, чем только можно, шла Агнеш.

— Послушай, Андраш! Это не Агнеш Дер прошла? — оживленно спросил отец.

— Она.

— Я ее не узнал. Как она похорошела! Совсем взрослая женщина!

— Да. К сожалению.

— Почему к сожалению?

— Потому что я… еще не взрослый мужчина, — сказал я после некоторого раздумья.

— Вот как, старина? Ты что же, втюрился? — спросил отец, и видно было, что ему очень нравится такой оборот событий. Но он старался быть серьезным, чтоб меня не обидеть.

Я чертил на столе какие-то линии и молчал.

— Вы уже не гуляете вместе? — спросил он тихо, волнуясь, по-моему, даже больше, чем я.

Я поднял на него глаза. Сейчас я мог ответить ему со всей откровенностью: в его глазах я прочел интерес без тени высокомерия и потому говорил почти спокойно.

— Очень редко. Теперь она гуляет с другими. Говорит, что я поздно родился.

— По-моему, ты родился как раз вовремя, — сказал он.

— Для нее… поздно.

— А вообще… девушка она стоящая?

— До мотора ей дела нет, главное для нее — кузов.

— Вот как, — сказал он с облегчением, но, встретив мой строгий взгляд, замялся, а потом все же спросил с едва уловимым оттенком, как бы принуждая меня дать отрицательный ответ: — Ну, а… ты?

Зря он это спросил. Тон, правда, был сочувственный, однако такой, будто я совершил что-то необъяснимое, странное.

Тогда я с досадой буркнул:

— Наверно, со мной одним такое случилось. Взрослые, конечно, все делают с толком…

А на галерее снова началось оживление — появился тот хмырь «в клетку». Он позвонил. Агнеш выпорхнула в новой юбке и белой нейлоновой блузке, мамаша ее ошивалась тут же; потом юная пара отчалила, и «клетчатый» галантно пропустил «даму» вперед.

Отец совсем онемел, закурил, и руки у него при этом дрожали.

— Этот пример я решил! — сказал я.

— Математику, может, отложим? — спросил он хрипло.

— Нет! Давай дальше! Продиктуй-ка пример потруднее!

Склонившись над задачником, он стал диктовать, но запинался, говорил через силу. Потом обругал сигарету: какая гадость и т. д.

Только не в сигарете дело.

Я взглянул на часы. Половина пятого. Вчера этот «в клетку» заявился в такое же время. И я знал, что время выбрано не случайно. Как раз начинает смеркаться, горный склон постепенно пустеет. Не очень поздно, и не слишком рано. Если в семь вернуться домой, никаких подозрений — в семь кончается вечерняя месса. Юноша провожает девушку, потом под присмотром мамаши они потанцуют, и никто не скажет ни слова. Все разыграно по нотам — благопристойнейшая программа. Она вся у меня перед глазами, все знакомо… впрочем, я знаю и больше.

Недавно я шел за ними по извилистой дороге Кишшвабской горы. Тащился, злясь на себя, потому что если б оглянулись, то заметили бы меня непременно. «Клетчатый» очень бесцеремонно положил руку ей на плечо, а она чуть прижалась к нему, потом отстранилась. Я-то, осел безмозглый, думал, что они просто так, дурачатся.

Но они, не сговариваясь, повернули к знакомому выступу на вершине — его могла показать только Аги, — будто всю жизнь любовались с того выступа панорамой. Меня замутило, я стал противен самому себе, но просмотрел все до конца или — кто знает? — почти все.

Он взял в ладони ее лицо, стал целовать, а она для вида слабенько так отбивалась. У меня лязгали зубы, но я еще тупо на что-то надеялся. Потом он ее обнял. Она стояла с безвольно повисшими руками. И вдруг склонилась к его плечу, обвила его шею и поднялась на цыпочки. Они поискали губы друг друга — недолго искали, честное слово!

С меня было довольно, но вдруг что-то там забелело, я вгляделся — это белело плечо Аги, которое парень высвободил из платья с полным знанием дела. Потом обнажилась ее левая грудь, и он взял ее в руки, как крохотного котенка, гладил, ласкал и вдруг наклонился… Агнеш смотрела на него, как мать на лежащего на руках малютку.

Что было потом, не знаю. Думаю, что эпопею просмотрел до конца — больше ведь ничего быть не могло… Я помчался с горы, как помешанный, не оглядываясь.

Я поздно родился — вот жалость!

Прошли те несколько дней, которых мы ждали с таким волнением, — и ничего. Мама много раз принималась пилить отца, все пыталась его «уберечь» — только зря старалась. Отец стал совсем прозрачным, лицо у него заострилось, но я ни минуты не сомневался, что ему и в голову не пришло отступить.

При мне о делах он помалкивал, а я тоже любопытства не проявлял. Надо думать, держался он твердо, но об этом он так же скромно молчал, как о бронзовой медали, которую заработал в заплыве на дальнюю дистанцию.

Дома была мертвая тишина.

Кати опять стала девочкой, а мне почему-то больше не говорили, когда хвалили или ругали, что я «молодой человек».

А если б я заговорил, они к моим словам бы прислушались. И я заметил, что мама по временам приглядывалась ко мне даже с некоторой опаской. Чтоб ее успокоить, я начинал смеяться, хотя было мне совсем не до смеха.

Я решил рассказать все Чабаи. Но только открою рот, охота сразу же пропадает. Может, потом.

Вот и сегодня хотелось поговорить… и снова не вышло.

Мы условились съездить на велосипедах в Зуглигет.

Было, наверное, полпятого. Погода выдалась мягкая, теплая — так бывает порой в конце октября. Тяжело дыша, мы в молчании взбирались на кручу. Вдруг во мне закипело непонятное раздражение: зачем я жму на эти несчастные педали, когда ноги отваливаются от усталости и вообще все на свете постыло? Иногда на меня накатит такое вот дурацкое настроение, но обычно я не очень-то ему поддаюсь. А сейчас я знал, что разревусь непременно, если проеду еще хоть метр. Не проронив ни звука, я спрыгнул с велосипеда, столкнул его в ложбину и растянулся с краю лужайки.

Чабаи не очень удивился.

— Ты