Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Да ну, не имеет смысла.

Он скорчил гримасу и уселся рядом. И расспросами не донимал. Я был ему благодарен за это и тут же решил: как только отдышимся, расскажу ему все, как есть.

— Ну и отлично, надо передохнуть, — сказал Чабаи и стал массировать мышцы.

Повыше играли детишки, пятеро-шестеро малышей. Они, как водится, играли в войну, но сражение шло не по правилам: просто один отвел руки назад и гудел, изображая реактивный самолет. А другой штурмовал и, пугливо озираясь, косил автоматом по склону горы, и плечи его при этом ритмично тряслись, воспроизводя вибрацию оружия.

Я невольно следил за их действиями, а Чабаи упорно втягивал меня в разговор и страшно мешал.

— Ты знаешь, почему Фараон не приходит в школу?

— Знаю, — лаконично ответил я.

— Что ж ты помалкиваешь?

— Старик остался один.

— Я давно это знал.

— Что?

— Что мадам рванет когти. Или сам Фараон ее вытурит.

— Конечно, — вяло заметил я. — Она ему в дочери годится.

Тут Чабаи запустил пластинку Живодера — скучища. Малыши над нами изображали смерть: один рухнул, и на шее у него вздулись жилы — наверное, видел это в кино или же по телевидению.

А Чабаи все трещал: их дворник рассказывал, что Зизи каждую неделю меняла любовников.

Тут я заклокотал — меня опять обдало таким жаром, как в тот раз, когда Живодер сообщил о бегстве Зизи.

— Я сам ее видел с разными типами. Спроси у Жолдоша. Правда, он восхищается, баба, дескать, роскошная, а по-моему, просто перворазрядная шлюха.

Интерес к Зизи у меня внезапно угас. Может, и правда она просто шлюха!

Я встал. Круглоголовый паренек там, наверху, поднял свой автомат. Что он делает?

— Та-та-та-та, — сказал я, — у них это означает стрельбу.

Чабаи взглянул на меня, как на чокнутого, и пожал плечами.

— Они же играют.

— Нет, ты погляди! — сказал я со злостью. — Сперва он валялся убитый, а теперь идет в атаку. Сила!

— Они же играют, — повторил Чабаи. — Что тебе до них?

— Ничего! Ну их к чертям!

Я вскочил на велосипед и погнал во весь дух, так что ветер свистел в ушах, потом отпустил руль и зажмурил глаза. Я мчался стрелой, и вдруг меня кольнул ужас: вот захочу открыть глаза и не смогу или… окажется поздно. Я снова схватился за руль. Шоссе было пустынно.

Чабаи ехал за мной, вяло крутил педали, не прельстившись бешеной гонкой.

Завтра я ему все расскажу.

Михай Варкони

ЛЕГЕНДА В ПОЕЗДЕ

Перевод В. Смирнова.

Várkonyi Mihály

LEGENDA A VONATON

Budapest, 1968

Не поезд ли это свистит, друзья?

Понедельник вновь начинается утром: сотни тысяч мужчин отправляются в путь, поцеловав своих жен или постучав в окна своих девушек — воспоминание о прощальных словах сохранится до субботы. Ибо только в субботу под вечер вернутся те, кто в понедельник чуть свет торопится на вокзал и уезжает за двести, а то и за четыреста километров от своего дома, туда, где требуются его силы, разум, труд!

Мы часто вставали в понедельник с зарей и ехали на служебном автобусе, который доставлял проводников к месту работы. А то и вовсе не ложились в воскресенье.

Темно иной раз было так, что впору было потерять собственную тень.

А поезда какие были!

Случалось, подавали только «телячий пульман» — закрытый грузовой вагон с привинченными внутри скамьями. Посередине дымила печка, сверху с шипением изливала свет убогая «летучая мышь» или отживший свой век фонарь «максим». Печка по большей части не грела, фонарь едва светил, но нам все равно было хорошо.

Потом «телячий пульман» исчез, и уже старые пассажирские вагоны мчались по всей стране, из Ниредьхазы, Шопрона, Будапешта в Казинцбарцику, Пентеле, Комло или Тисапалконю. Маршруты часто менялись — люди оставались. Между попутчиками завязывались узы дружбы, а иногда и любовь… Иной раз кто-нибудь пропадал: уходил на пенсию или наскучивал бродячей жизнью, «оседал» на заводе. Иной раз с человеком случалось другое: он оступался на скользкой шпунтовой стене или ссорился с инженером. Если человек хорошо играл в ульти[14], о нем долго помнили.

И еще о нем долго помнили тогда, когда он много проигрывал, делая ставки по десять — двадцать филлеров.

Вспоминаются ли вам еще, друзья, большие партии, когда при вспышках сигарет мы разглядывали карты? Истории, которыми мы убаюкивали скуку в пути, если глаза утомлялись от чтения газеты? Вспоминаются ли вам еще те грустные или веселые рассказы, после которых всегда высоко взлетал смех, или разговор о смысле жизни? Признаете ли вы их? Вспоминаете ли о Карло, о котором всегда столько говорили, вспоминаете ли друг о друге? Ибо маршруты изменяются: кто в эту неделю ехал на восток, в другую уже едет на запад — туда, где особенно необходим его труд. Меняются маршруты, меняются партнеры по игре в ульти.

Но что-то всегда остается.

Помните ли вы, друзья, ту поездку? Когда это было? В конце января?.. А может, в октябре, в тот год, когда так неожиданно нагрянула зима?

Как обычно, мы ожидали друг друга у вокзала. Все уже собрались; не было одного только Доктора.

— Ну сколько можно ждать? У меня уши отмерзнут, — раздраженно проворчал Йошка Моноштори.

О́кошка тотчас постарался успокоить его.

— Ничего, ничего… явится сейчас, вот увидишь.

— А тебе лишь бы поворчать из-за чего-нибудь! — уколол Йошку Гугиш.

Дядюшка Жига кусок отломил — «ведь ужин-то был давно», и с полным ртом заметил:

— Я только что видел одного типа, он вроде бы смахивал на Доктора… Правил прямо в буфет.

— Опять? — возмутился Лакатош.

Мы двинулись в здание вокзала.

Да, в тот раз мы чуть было не пропустили поезд. Когда мы оттащили Доктора от стойки, раздался свисток.

Мы едва успели сказать Доктору пару ласковых.

— Ну, парень, — запыхавшись, проговорил дядюшка Жига, — нам так или иначе придется взяться за тебя. — И он выразительно повертел руками — пусть все поймут правильно, что значит «взяться». Лакатош ругнулся за его спиной.

— Ты хоть теперь-то веди себя как следует… С тобой всегда хлопот полон «рот.

Мы вышли на перрон в последнюю минуту.

— Где сядем? — вздохнул Окошка, открыв дверь. Он всегда брал быка за рога.

Нас угораздило сесть в первый вагон.

Доктор нашел у двери свободное место, бухнулся на него и — нате вам! — тотчас задремал.

Моноштори нашел лавку в глубине у окна. На ней лежал узел и ноги маленького пузатого человечка. Он растянулся на двух местах и довольно посапывал.

— Эй, друг, — начал Моноштори, — тут что? Занято?

Ответа не последовало. Моноштори