Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Погоди, вот как надо, — подмигнул он, протиснулся между двумя рядами пассажиров, снял узел со скамьи и похлопал по ногам человечка.

— Эй! Береги ноги! Не то поломают!

— А? Чего? — Человечек быстро отдернул ноги и, вскинув глаза, стал озираться: очевидно, решил, что вот-вот на него свалится что-нибудь с багажной полки.

— Того! Я сейчас сяду на них, если вы их не уберете, — спокойно сказал Гугиш. С этими словами он сел и как ни в чем не бывало улыбнулся человечку. — Чертовски холодно сегодня, правда?

Человечек желчно оглядел нас и сказал Гугишу:

— Если вы охотник поболтать, носите с собой попугая…

— Вы это мне сказали? Мне? — угрожающе начал Гугиш. Это был старый трюк, но он всегда себя оправдывал. Так было и теперь. — Если мне… то я вас правильно понял, — спокойно докончил он после паузы.

Сосед маленького человечка громко рассмеялся:

— Ну, Ведреш! На тебе лица не было!

Кто-то на задних сиденьях проворчал:

— Нельзя ли потише? Хватит базарить.

Проснулось все купе. Шутка, движение прогнали сонную одурь. В открытую дверь заглядывали пассажиры из соседнего купе: долог путь, чем развеять скуку? Моноштори спросил:

— Есть у вас там места?

— Есть, — ответил задорный голос, — да заняты. Приходите попозже — на конечной остановке все будут свободны.

Затем показался и обладатель голоса — широкоплечий верзила чуть ли не двухметрового роста. Увидев Моноштори, он воскликнул:

— Ба, да это ты, Йошка!

— Церна! — в свою очередь обрадовался Моноштори и спросил: — У вас там нет места? Посадить Окошку…

— Да тут никого не стронешь: картежничают. Играет какая-то шляпа, его обдирают как липку, — покачал головой Церна.

Лысеющий мужчина возле Ведреша нерешительно оглядел пассажиров, сидевших с ним на одной скамье.

— Как бы это уплотниться… — И подвинулся, чуть ли не раздавив при этом оттесненного в угол Ведреша. — Как раз поместимся…

У Ведреша был такой вид, будто еще немного — и он лопнет от ярости. Когда Окошка уселся, Ведреш все мерил и мерил его взглядом и наконец, не удержавшись, спросил:

— Вы, наверное, инженер, что с вами так носятся?

— Нет, — ответил Окошка.

— Рассказывайте сказки… — довольно грубо заметил Ведреш. — Где вам с настоящей-то работой справиться.

Сидевший рядом с Ведрешем мужчина, который выкраивал место для Окошки, чуть раздраженно потряс головой.

— Послушайте, Ведреш, а ведь вам не мешало бы поучиться хорошим манерам.

Окошка же только плечами пожал.

— Я с работой никогда не в разладе. — И принялся рассказывать.

Годами я терпел над собой насмешки.

Люди думали, я не знал, что означают искорки в их взгляде, когда я с ними разговаривал. Только я и не желал знать.

Мать иной раз приободряла меня.

— Держи себя скромно, сынок. Пусть их за твоей спиной смеются… Да и то, как знать… В конце концов, ты работаешь вместе с образованными, прекрасными людьми. Ты понимаешь, что будет, если ты откажешься от этого хорошего места и очутишься среди каких-нибудь неучей? И подумать страшно. Они изведут тебя.

Чертежник Фери Шульц, этот вылощенный зубоскал, насмехался надо мной особенно часто, и от него совсем проходу не стало, когда к нам в отдел поступила жена Шоти. Она была единственная, с кем мне доводилось беседовать вполне серьезно. Она интересовалась моими делами и временами даже гладила меня по голове. Шульц в таких случаях подставлял и свою голову, но жена Шоти лишь шутливо отмахивалась от него. Из-за этого он, наверное, и злился на меня.

Скандал разразился в канун Нового года. За день до того Шульц повесил с края чертежной доски обезьянку.

Это была простая, сляпанная из гипса и волоса фигурка в обычной для обезьян позе. По отдельным замечаниям сослуживцев я давно знал, что она лежит у Шульца в ящике. А теперь я увидел ее воочию.

Макушка у нее была окрашена красной тушью, к носу приклеены толстые, в черной оправе очки из твердой бумаги. Она походила, решительно походила на меня.

Я сделал вид, будто не замечаю выжидательных взглядов, которые сослуживцы бросали то на меня, то на обезьянку, тихого хихиканья жены Шоти и вызывающего, довольного посвистывания Шульца. Напрасно я надеялся, что кто-нибудь сжалится надо мной и положит конец этой грубой шутке. Обезьянка проболталась на доске до самого вечера. Стоило мне обернуться и посмотреть через дверь — я видел ее, она словно корчила мне рожу.

На другой день я встал в очень дурном настроении.

Я уже давно привык к исподволь или с откровенным любопытством рассматривающим меня взглядам: взгляды эти так же обычны для меня на улице, как витрины или афишные тумбы. Но все же… в это утро я не возражал бы, если бы меня просто не замечали: толкали в трамвае и не уступали с готовностью места. Что-то неизъяснимо воздушное было в чистом зимнем сиянии площади Бароша. Дома форсили свежестью, пронзительнее скрежетали тормоза автомобилей, трамваи так и светились звоном. И люди казались оживленными — один только я сползал по ступенькам трамвая, как всегда, угрюмо и неуклюже.

В учреждении кто-то из-под самого моего носа угнал лифт наверх, хотя мог видеть, что я подхожу. Я заметил лишь темно-серый костюм в полоску, лицо уже скрыло этажное перекрытие. Затем я напрасно ожидал лифт три минуты, пять минут. Этот кто-то словно нарочно ждал, чтобы я двинул на своих двоих на пятый этаж, и только тогда пустил лифт вниз, когда я уже миновал лестничную площадку третьего этажа.

Когда я вошел в чертежную, все стояли вокруг стола Шульца и смеялись. Жена Шоти вдруг сказала:

— Так решим же наконец, когда и где?

Я шагнул к ним.

— Ну как, устроим пьянку всем отделом? — спросил я, прикидываясь, будто у меня на диво хорошее настроение. — Где?

Собственно говоря, я бы и не пошел. Не хотелось стеснять ни себя, ни их… Хотелось лишь, чтобы вечером можно было подумать: стоит вот только приодеться, и…

— Вы тоже идете? — с плохо скрытым удивлением улыбнулся Салоки, один из сотрудников. — А мы и не думали… — Он прервал себя на полуслове и побагровел. Я было залепетал, что, мол, и я сотрудник отдела… Взглянул на жену Шоти: чтобы она улыбнулась мне, как обычно. Но она смотрела в сторону, нервно поглаживая край стола, а когда я подался к ней, и вовсе отвернулась.

Фери Шульц взял в руки обезьянку и потянул ее пальцами за уши.

— Ну-ну, обезьянка, не шали… Ты тоже хочешь выпить?

На мгновение я увидел его напряженно расширенные от сдерживаемого смеха глаза, что-то выкрикнул — кажется, «заткнись!» — и лягнул его темно-серые,