Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Домой звать не надо. Просто поговори с ним повеселее… скажи, что у нас все отлично, погода прекрасная, солнце…

— Не придуривайся!

— …одно только плохо: вот мама не спит по ночам. Глотает снотворное!

— Ага! — пробормотала Кати, желая казаться смышленой и в то же время не смея переступить черту, которую обозначили для детей.

— Скажи так: мама жаловалась, что ей страшно не хватает папы, — внушал я настойчиво, но безуспешно.

— Этого я не скажу, — заупрямилась Кати и отодвинулась.

— Вот дурья башка! Это же самое главное!

— Он ни за что не поверит!

— Не валяй дурака! Хватит! Делай, что велено! — заорал я, трясясь от злости.

Кати испуганно вскочила, захлопала глазами и чуть не разревелась.

— Хорошо, я скажу, только не кричи на меня! — наконец согласилась она.

— И еще скажи, чтоб с мамой он был поласковей. Поприветливей, понимаешь? — сказал я не слишком приветливо.

— Понимаю. Я ведь не совсем идиотка.

Я сел в постели и потребовал чистую рубашку. Кати, как водится, заартачилась: нечего, дескать, приказывать. Я пошел в ванную.

— Мама звонила твоему классному руководителю, — сообщила Кати мне в спину. — Все улажено… Он сказал, чтоб ты зашел, когда поправишься…

— Зашел? Это еще зачем? — Я пытливо вглядывался в физиономию сестрицы, но она смотрела на меня совершенно невинно, ничего не подозревая.

— Сам знаешь, зачем. Может, подрался или еще что-нибудь.

— Ага! — сказал я, будто бы догадавшись. В общем, чистейшая муть. Фараон о драке не знает. А если б и знал, что тогда? Ему вовек ведь не догадаться, из-за чего была драка.

Когда на площадке третьего этажа я увидел Агнеш, в голове у меня мелькнуло, что первому заговорить дьявольски трудно. Слюнтяй никогда бы, наверное, не отважился. Значит, надо попробовать, подумал я кисло. Нельзя быть слюнтяем.

Агнеш, конечно, заметила меня сразу и еще у дома нарочно замедлила шаг. Она шла и оглядывалась, будто бы совсем равнодушно, но походка ее выдавала: она меня форменным образом подманивала. Агнеш не выбирает. Попадись ей хоть пень березовый и обрати на нее внимание, она б и его не пропустила.

Она остановилась на перекрестке у парка и сгорала от любопытства, куда я поверну. А я молча притормозил в нескольких шагах от нее и довольно стойко выдержал ее взгляд.

Помахивая сумкой, она заговорила вдруг первая:

— Ты шел за мной?

— У меня тут как раз дела.

— Да? А какие?

— Я хотел попросить прощения у одного человека, — сказал я с удивительной легкостью, зато Агнеш смутилась.

— Ну, пожалуйста! — сказала она и шевельнула плечом, подзывая меня к себе.

— Вот только не знаю, будет ли тот человек один.

Агнеш засмеялась.

— Не валяй дурака, Андраш… Я уже не сержусь.

— Словом… ты ждешь кого-нибудь или нет?

— Противный мальчишка! Никого я не жду.

— Тогда дело другое. Прости меня.

— Ха-ха, просто взять и простить?

Я промолчал, зная, что сейчас начнется отвратительное кривлянье — она потребует, и мне придется ломать комедию, хочу я того или нет.

— Я смотрела телеспектакль, — начала, хихикнув, она, — и там, представляешь, он упал перед ней на колени.

— Этого ты не дождешься.

— Нет, погоди! Она ему протянула надменно руку, и он, конечно, поцеловал.

— Ну, это еще куда ни шло! — сказал я, считая, что такая задача в общем мне по зубам.

— Давай! — моментально сказала Агнеш и протянула руку. Я взял ее руку в свои, наклонился и вдруг почувствовал, что игра давно кончилась, она кончилась еще там, на горе, и вздрогнул всем телом, словно меня дернул электрический ток. Она заметила это, медленно отняла руку и посмотрела на меня таким взглядом, какого я никогда еще у нее не видел.

— Я иду в гастроном. Ты меня проводишь? — Теперь она уже не играла.

Я ее проводил. У входа в магазин она сделала рукой прощальный жест, куда более ласковый, чем когда бы то ни было, и я прекрасно знал, что это значит.

Я пустился бегом, это меня успокаивало. Мне предстоял еще один разговор, на который я решился с величайшим усилием и отступать не хотел.

Быстро оправив воротничок рубашки, я постучал. Тишина. Тогда я нажал на ручку двери, она легко подалась, и я вошел. Дверь комнаты, куда в последний раз так приветливо пригласила меня Зизи, была распахнута настежь. В плотной дымовой завесе взад и вперед расхаживал Фараон. В полумраке лицо его нельзя было разглядеть, но фигура казалась совсем чужой — никогда, даже летом, я не видел Фараона с расстегнутым воротом.

Увидев меня, он махнул рукой, и я поклонился.

— Приветствую, Андраш! — неестественно громко, с каким-то надрывом произнес Фараон. — Заходи… садись. Сегодня ничем угостить не могу.

Он возвестил это так театрально, словно цитировал «Трагедию человека»[13]: «Борись, человек, и верь». Но глаза у него были тревожные, с красными прожилками, как у моего отца в Зугло. Он, без сомнения, пил, и я невольно покосился на столик: там стояла бутылка ликера и рюмка. От Фараона мой взгляд не укрылся.

— Это не для тебя, напиток слишком крепкий, — сказал он недовольно и с явным намерением поставить меня на место, словно я напрашивался на выпивку.

— Мама сказала… — начал я, но он не дал мне договорить.

— Да. Я долго разговаривал с твоей матерью, — объявил он торжественно, но я видел, что ему трудновато собраться с мыслями. — У вас, — подчеркнул он хрипло, — в скором времени все наладится. Ты тоже так полагаешь?

— Не знаю, — сказал я неуверенно. А в действительности просто не знал, стоит ли слова его принимать всерьез — он же вдребезги пьян.

Несколько секунд он неподвижно смотрел перед собой, потом пристально взглянул на меня и быстро вышел из комнаты. Минуты через две он вернулся — лицо его уже не лоснилось, редкие волосинки были тщательно приглажены, глаза стали строгими, как обычно.

— Твоя мать просила, чтоб я сказал свое мнение. И просила совета. Но вмешиваться в такие дела неудобно. Я не знаю, каковы отношения между ними. — Он смотрел на меня вопросительно, и моя недоверчивость вдруг испарилась, мне даже в голову не пришло, что я должен хранить семейную тайну. Какое-то чувство подсказывало, что надо помочь и ему.

— Сейчас им плохо обоим, — сказал я. — Одинаково.

— Одинаково?

— Да.

— Это и есть главное! — сказал он категорично. Мне показалось, что он все еще под мухой, но потом я понял. — А в чем, по-твоему, дело? — спросил он более дружелюбно.

Я долго молчал, не желая отвечать, пока не сообразил, что мама, наверно, ему много наговорила. Фараон терпеливо ждал.

— Им