Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Чабаи, сбросив халат, стоял уже у воды.

— Давай быстрее, давно вызывали на старт, — сказал он.

Подойдя к стартовой тумбочке, я удивился, что мне досталась шестерка. И еще удивился, что меня это ни капельки не волнует. Чабаи ждал у восьмерки — в этом заплыве нашу школу представляли мы двое.

Но вот в репродукторе прозвучала моя фамилия, а меня почему-то стал бить озноб.

Зрителей на трибунах было немного, одна лишь компания шумела на весь стадион. В ней был и Жолдош — восемьдесят пять килограммов веса; сложив руки рупором, он орал что было сил:

— Эй, Хомлок! Жми!

Я же подумал: нельзя выходить на старт, когда ноги от страха подкашиваются.

Тут опять появился тренер. Если бы он в меня верил… и то бы не помогло. А он и не верил.

— Все эти ребята аутсайдеры, — сказал дядя Геза. — Если нажмешь, придешь первым. — Он смотрел на меня, и оба мы знали, что все это, так сказать, педагогика, а если всерьез, то делать мне здесь попросту нечего: мало быть фаворитом, для победы нужно гораздо больше.

Я поставил ногу на тумбочку — здорово она у меня дрожала; тогда я быстро вскочил, а Чабаи, не спуская глаз, следил за каждым моим движением. Он был не на шутку расстроен, видя, что я совсем расклеился.

До команды оставались считанные секунды, а меня бил озноб, и я зябко кутался в халат.

Наконец прозвучала команда, и теперь — это уж точно — за мной никто не следил.

— Внимание, приготовиться… — И хлопнул выстрел.

Бросок — я стремительно рванулся вперед, но скоро заметил, что ритм отвратительный, не плаванье, а какое-то беспомощное барахтанье. Я вел заплыв совсем недолго; был, правда, один отличный момент, когда, оказавшись впереди, я едва сдержал рвавшийся из груди ликующий крик и несколько метров скользил по воде очень легко, надеясь, что ритм вот-вот выровняется; но вдруг почувствовал, как сводит мышцы, руки и ноги немеют, и тогда мне стало уже все равно. Я даже не очень старался…

К финишу я пришел после Чабаи, пятым. Вылез из воды моментально и хотел потихоньку убраться, но дядя Геза кинулся на меня, как зверь.

— Что случилось? Говори!

— Не пошло, дядя Геза! — сказал я. В другое время я бы просто сгорел со стыда, но сейчас мне было совсем не до тренера.

— Вот как! Не пошло! На тренировки не ходишь, все растерял: и форму и волю. Знаешь, как это называется? Плаванье ради галочки! Не нужен мне такой пловец!

— В следующий раз… будет лучше, — промямлил я, не в силах выносить его истошные вопли.

— Болтовня! — заорал он фальцетом и чуть не задохся от злости. — Думаешь, я ничего не вижу? Ты же весь зеленый, как жаба, круги под глазами, рожа начисто измочаленная. Рано, птенец, начинаешь…

— Что? — спросил я с недоумением.

— Сам знаешь! — крикнул он, въедливо всматриваясь в мое лицо.

Я молчал.

Тут подошел Чабаи и, виновато тараща глаза, стал рядом со мной.

— Чего стали? — рявкнул старик. — Убирайтесь оба! К чертям! — И он помчался, не переставая ругаться. — Попробуй сделать из таких пловцов. Черта с два сделаешь! Развратничать с этих лет! Дохляки проклятые!

— Погорели, и с треском! — сказал Чабаи, теребя мой халат.

— Хоть ты-то не лезь! Не приставай, а то схлопочешь!

Он сразу притих и поплелся за мной в раздевалку.

— Ты что, заболел? Зачем ты поплыл? У тебя даже ноги трясутся.

— Бабка твоя трясется…

— Уж мне-то не заливай… Нахватал двоек, на уроках сидишь как потерянный, дрожишь как осиновый лист.

— Отстань! — сказал я, а сам готов был провалиться сквозь землю, потому что зубы у меня опять застучали.

— Разве это дружба?.. Ты что, онемел? — Он на миг замолчал, потом выпалил: — Говори, дружба?! Я скажу тебе, что это такое. Дерьмо это, а не дружба! — И он выскочил из раздевалки, с силой захлопнув дверь.

Я натягивал тренировочный костюм и думал: ладно, с Петером я после улажу, а пока мне не до объяснений. И не до состязаний. Проиграл — что поделаешь! Потом… когда жизнь войдет в нормальную колею, займу и первое место. А сейчас я спешу. Уже шестой час.

Мост Маргит я все же прошел пешком. Кто подсчитает, сколько километров я отмерил ногами? Надо было собраться с мыслями, а для этого нужно время. Может случиться, что дома, то есть у дяди Пишты, я отца не застану. Как это странно… Но я не боюсь. Что поделаешь, если слова наших отцов далеко не всегда непреложны. Ты веришь, веришь до исступления, потом все летит кувырком и выясняется: то, что было, уже не действительно. Объяснений не требуй, а потребуешь, тебя же обвинят в нахальстве, развязности и еще черт знает в чем. Ну ладно, увидим.

До Вышеградской улицы я тоже решил пройтись пешком. У кинотеатра «Танач» ошивалась орава стиляг, пестрых, как попугаи: крикливо яркие шарфы, торчащие ежиком волосы. Время от времени в их круговой обороне открывалась брешь — кто-нибудь вдруг отваливал в сторону и отпускал шуточки вслед проходящим девчонкам. Зубоскалили нагло, но в наглом тоне где-то проскальзывало затаенное беспокойство. Мне это было знакомо. Трусливые подонки, со злостью подумал я, и вдруг с удивлением понял, что попросту им завидую.

Среди стиляг, само собой, был Живодер; я хотел пройти мимо, но он заметил меня еще раньше и следил, наверно, исподтишка. Оставив приятелей, он направился прямо ко мне, а я, и так уже выбитый из седла, почему-то его подпустил и даже не сбросил руку, когда он по-свойски положил ее мне на плечо.

— Чао, Хомлок! Пойдем постучим в «чижики»!

— У меня дела!

Чтоб поскорей от него отвязаться, у Театра комедии я свернул в переулок, но он упорно вышагивал рядом.

— А у меня новость — ахнешь! — сказал Живодер. — От Фараона бабенка сбежала!

— Какая бабенка?

— Жена. Не понимаешь, что ли?

— Врешь! — сказал я, но ноги у меня задрожали, как на соревнованиях перед стартом.

— Да я своими глазами видел! — загремел он мне в самое ухо. — Погрузилась в машину, и гуд бай!

— Врешь! Ты ведь ее и не знаешь!

— Я? Такую роскошную даму? Ты бы видел, старик, какой зад у нее!

— Ты ее с кем-нибудь спутал, — сказал я беспомощно, чувствуя, что бледнею от бешенства.

— Да ты все проморгал. Фараон с тех пор, как больной паук, ползает. Погоди, убедишься и сам. Он даже на ногах не стоит, качается, будто вдрызг пьяный.

Я молчал, стиснув губы, чтоб они не дрожали. А Живодер трещал как